Аркадий Шмуйлович. Личный блог.

По сообщению Интерфакса, жители города Иерихон приняли решение назвать одну из центральных улиц именем президента РФ Дмитрия Медведева, сообщил глава Палестинской национальной администрации ПНА Махмуд Аббас.
«Жители города под впечатлением от Вашего визита (в январе 2011 года - ИФ) приняли решение о присвоении одной из главных улиц Вашего имени» - сказал М. Аббас на встрече с Д. Медведевым в пятницу в Горках.

Глава ПНА передал президенту России свидетельство о названии улицы в Иерихоне его именем от муниципальных властей. Он также подарил Д.Медведеву несколько фотографий с этой улицей Иерихона.
Д.Медведев заявил, что для него это большая честь. «Это доказательство того, что отношения у наших государств находятся на превосходном уровне» - сказал президент России.


В девятитысячелетнем, древнейшем на сегодняшний день городе нашей планеты восстановили, наконец, справедливость. Не всё улицы мировых столиц именами врагов советского-российского государства называть - Сахарова, да Буковского! Теперь ясно, что у России в друзьях не одни Чавес с Моралесом. А то давеча некоторые сомневались в нашей доброй дружбе с палестинцами, в том, что мы им подарки шлём - ракеты там, то, сё... Спасибо, друзья, ценим ваше благодарное внимание!

В последнее время, кроме «Городка», да изредка М. М. Жванецкого, никто на российском ТВ меня не веселит. Но вот, наконец, есть, чему посмеяться, глядя в экран «ящика»! Митинги протестов пробудили блаженное болото, по нему пошли мелкие (пока) волны.

Думцы отозвались на новые веяния бодрым визгом в адрес сотоварищей –  Миронова с Зюгановым. Представители сих, прости, господи, оппозиционеров были пойманы с поличным – входили в американское посольство в Москве! Обвинили их в славных традициях совковых собраний: «Вы баллотируетесь в президенты России или в резиденты США?!»
Миронов в ответном выступлении с гордо поднятой головой признал, что его соратники, вольно или невольно, поступили не по-товарищески, подставили его. Этим он успешно доказал, что по его поводу можно сомневаться лишь в одном: то ли функция думания как такового у него окончательно отключилась, то ли он платный сотрудник Кремля (правда, одно другому не противоречит). Ну, действительно, на черта ж нам президент, которого подводят ближайшие соратники? Куда такому избираться – пусть уж в Думе остаётся – там всякий сойдёт.

А вот Зюганов порадовал и повеселил меня так, как давно никто не веселил. Он объявил с трибуны, что да, его соратники ходили к американцам – для того, чтобы решительно заявить им, что коммунисты России ни в чём не пойдут у них на поводу и что тем следует готовиться к тому, что вскоре народная российская власть не станет петь под чужую дудку!
От такой наглости растерялась, кажется, даже Дума, которую этим, родным ей качеством, не удивить.

Я представил себе американского посла, напряжённо ждавшего известий от коммунистов России и оказавшегося в страшном смятении после их гордого визита к нему, и смеялся от души. Осталось только по примеру Швондера со товарищи потребовать, чтобы американцы поужались на служебной жилплощади и писали свои шпионские донесения в ванной, пожертвовав пару комнат московским бомжам.

Несколько дней назад на своей странице ВКОНТАКТЕ я писал, в частности, следующее:

"Глубоко уважаемая мною В. И. Новодворская предостерегает от совместных акций с коммунистами, националистами и пр. Я их люблю не более, чем она. Но сегодня, уже после митинга 24.12, ясно, что власть растеряна и испугана именно в результате сочетания массовости и разнородности состава протестующих. Когда гламурные существа, узколобые националисты, упёртые коммунисты, принципиальные либералы, наивные романтики, переборов отвращение друг к другу, вместе идут требовать справедливости, это очень многого стоит.
От всякого объединения с откровенными фашистами я бы отговаривал любого, но повысить уровень терпимости явно стоит. Я не горячий поклонник А. Навального, но согласен с его словами из выступления на “Эхо Москвы” (“Полный Альбац”):
”…Меня очень сильно раздражает такой подход: «Я не буду стоять с ним на одной сцене». Да тебя никто не спрашивает, с кем ты хочешь стоять, или не хочешь. Люди определили. Голосование было, — значит, они и определяют, кто стоит на этой сцене. Не нравится тебе что-то, значит, ты не подходишь для этого формата. Тогда ты не можешь участвовать в Объединенном гражданском митинге. Можешь идти домой, на кухню, и там перебирать – это твоя зона, и ты определяешь, кого ты позовешь в гости, а кого не позовешь. Здесь приглашают люди – собравшиеся люди приглашают, кого они хотят, на митинг. Поэтому то, что я выступал вместе с ними, это не означат, что я вместе с ними занимаюсь каким-то партийным или организационным строительством…”

В период развернувшихся в России протестов против нынешней власти я отказался от критики тех, кто в них участвует, считая, что оппозиция должна приложить максимальные усилия для организации совместных действий. Но поскольку я в Интернете поддержал позицию А. Навального, направленную именно на такое объединение, считаю, что просто не имею права промолчать, узнав об этом человеке, больше, чем знал прежде.

Считаю, что для определения отношения нему каждый, кого волнует политическая ситуация в стране, должен ознакомиться с мнением  Э. Б. Тареевой, которая проработала с А. Навальным несколько лет в партии "Яблоко", откуда в 2007 году он был исключён за пропаганду националистических идей. Вот выдержки из публикации этого мнения в ЖЖ:

   

«...В Яблоке не принято проявлять национализм, и Навальный, я думаю, старался сдерживаться. Но иногда срывался. В пылу спора сказал яблочнице-азербайджанке: «А ты, черножопая, вообще молчи, твое место на рынке». Женщина выбежала в слезах, пожаловалась, поведение Навального обсуждалось, он оправдывался, ему поверили. Таких эпизодов было несколько.

...Навальный не любил и презирал яблочника-грузина только за то, что он грузин. Называл его всегда с презрением в голосе «старый грузин», хотя он не был старым и был красивым... Когда я произносила слова «грузинская поэзия», он смеялся... Его смешило само словосочетание «грузинская поэзий». Если я говорила, что грузины приняли христианство на несколько столетий раньше, чем русские, и что у них появился великий эпос мирового значения письменный памятник «Витязь в тигровой шкуре», когда в России были только «Поучения Владимира Мономаха», он пропускал это мимо ушей. Сдвинуть Навального с его националистических позиций было невозможно. Особенно презирал он страны и народы Юга и Юга-Востока.

...Навальный в 2007 году стал соучредителем национал-демократического движения «Народ»... В июне 2008 года на конференции «Новый политический национализм» движение «Народ» подписало соглашение о сотрудничестве с ДПНИ. И здесь слабость, которую я питала к Навальному испарилась в одно мгновение. ...Сразу стало ясно, что название ДПНИ (Движение против нелегальной иммиграции) не отражает сущности движения. Это просто способ легитимизировать движение, представить его как борца за законность. На самом деле незаконная миграция их интересовала меньше всего, она даже была им полезна... На встрече с нами они о незаконной миграции и не упоминали... Елена Николаевна не выдержала и десяти минут и с криком выбежала из зала. Я потом читала запись об этой встрече в ЖЖ одного из националистов: «Какая-то тетка, вероятно, вспомнив кишиневский погром, с криком выбежала из зала». Елена Николаевна – чистокровная казачка по матери и по отцу. Так что кишиневский погром не имел к ней никого отношения, но ДПНИвцы не могли себе этого представить... У меня было ощущение, что меня поместили в темное холодное безвоздушное пространство, и я замерзаю и задыхаюсь...

Дискуссия здесь невозможна. Это как разговор ягнёнка с волком в басне Крылова...Тон бескомпромиссного презрения и неприязни ко всем нерусским.    ...Но повторяю: к ДПНИвцам, к РНЕ, к бритоголовым с железными прутьями в руках порядочные люди не примкнут. Другое дело Навальный. Ему в голову пришла идея столь же бредовая, сколь гениальная. А может, это не он придумал, а ему откуда-то спустили. Я имею в виду национал-демократию. Это сочетание слов – оксюморон. Они не сочетаемы. Демократ не может быть националистом, а националист демократом. Возможны национал-социализм и национал-большевизм. А национал-демократом быть нельзя. При демократии людей не делят ни по национальному, ни по классовому признаку. Однако, это словосочетание и причастность к нему Навального, который не щадя сил и средств борется с коррупцией и другими отрицательными явлениями нашей жизни, легитимизируют дикую ксенофобию и этнический национализм, уровень которых сейчас в России беспрецедентный. Националисты любого пошиба, благодаря Навальному, смогли почувствовать себя респектабельными людьми. Ведь движение Навального заключило с ними договор о сотрудничестве. Демократы с националистической червоточинкой, которые боролись с этим в себе, скрывали это от других и от самих себя, теперь могут этого не стыдиться. Это допустимо и чуть ли не престижно.»

http://radulova.livejournal.com/2540601.html

Недавно слушал М. М. Жванецкого. Как всегда, он сказал то, что и должен говорить мудрец и человек большого таланта – то, что думают и пытаются выразить те, в ком не умерли разум и совесть, –  только проще, короче, лучше. То, что мы, как будто, знали всегда, только не умели сказать. «Почему о проблемах инвалидов у нас говорят они – инвалиды? Ведь должны говорить мы. Ведь это наши проблемы».

Это действительно наши проблемы – даже тогда, когда и мы, и наши близкие, к счастью, здоровы. Наши – потому, что отношение к инвалидам неизбежно отражается на уровне развитии всего общества, а, значит, и нашем, и наших детей.

Почему чаще всего в защиту Израиля приходится говорить еврею? Быстро не ответишь. Опыт подсказывает: бесполезно говорить часами о том, о чём надо говорить годами – и начинать с детства. Но я повсюду призываю: «Делай, что можешь!» Что ж, ещё до Жванецкого другой большой русский художник слова сказал: «...Пусть опять... – моя война...»

 

Одно из важнейших понятий в определении сущности проблем  гуманизма и человечности вообще – понятие о чувстве стыда. Для интеллигентов времени моей молодости было уже аксиомой, что именно с него и стоит начинать любую дискуссию о сути самой интеллигентности. Но, как и всегда, представления тех, кто долго и мучительно думал прежде, чем дать определение, утонули во мнениях других – тех, кто отнёсся к нему как к догме.

Однажды в разговоре со старшим и очень образованным знакомым я позволил себе упомянуть о стыде как критерии качества развитой личности – о стыде  вообще. Он тут же привёл мне пример: женщина мучительно стыдится того, что её одежда недостаточно модна в нынешнем сезоне. Мне хватило этого примера, чтобы перестать  самоуверенно болтать о том, чего я толком не знаю.  

 

Постоянно убеждаюсь, что кое-кто упустил возможности учиться у образованных знакомых. Самоуверенность таких людей не позволяет им даже усомниться в уровне своих знаний по вопросу. Болтовня об Израиле опирается на догмы уровня даже не примитивных западных, а самых лживых российских СМИ. Разумеется, не стоит опускаться до ответа откровенным дуракам или антисемитам. Но вот женщина заявляет о своём стыде по поводу действий Израиля. Вот кто-то ссылается на мнение «свидетельницы-израильтянки, утверждающей (и явно с искренней верой!), что израильтяне убивают всех арабов подряд. И снова – заявления о мучительном стыде гуманистов, евреев, вообще порядочных людей за действия Израиле, в частности, в Газе.

Подобных, основанных на декларациях о гуманизме и о стыде высказываний, полно в мире. Один из множества сигналов, мягко говоря, их несправедливости –  частые ссылки на израильтян: вот, мол, смотрите, сами граждане Израиля осуждают его политику!   Разумный человек должен бы задуматься при первом же таком доводе. Действительно, получается, что приводящие его, в принципе, ожидают полного единства мнений израильтян –  на основе этнической или государственной. Иными словами, они считают обычной нормой проявление стадной дикости в современном народе. Только дикари могут иметь однозначное народное мнение. Для цивилизованного народа это невозможно. То, что в Израиле существуют разные взгляды на вопрос, подтверждает лишь две очевидные истины: во-первых, израильское общество развито и демократично; во-вторых, многие мнения отражают тот простой факт, что количество дураков среди евреев и среди израильтян вполне соответствует мировому уровню для цивилизованных стран (желающие могут ознакомиться с  моим мнением об этом в заметке «К вопросу о преодолении антисемитизма»).

Повторяю, не имею ни малейшего желания вступать в дискуссии по этому поводу с нежелающими учиться высокомерными болтунами, оскорбляющими своими заклинаниями сами понятия гуманизма и стыда. Ещё менее – с откровенными антисемитами любой масти (с ними вообще не вступаю в разговоры из брезгливости). Единственно, кого пытаюсь пробудить – тех, кто заблуждается искренне, на самом деле испытывая боль от страданий невинных людей.

 

Так вот, для того, чтобы осознать, по чьей вине гибнут арабские дети и женщины, мало уметь сострадать. Надо всё же хоть что-то знать. И знания эти не спрятаны в секретных архивах. Просто нужно внимательно всю жизнь слушать и читать программы новостей и анализировать факты.

Кто начал первую большую войну между Израилем и палестинскими арабами? Кто сразу не признал решения ООН о создании двух государств в Палестине? Чем мотивировал Израиль начало Шестидневной войны, какие представил доказательства? Кто начал войну Судного дня? Чем были мотивированы все остальные войны Израиля? Кто методично унижал, а затем уничтожал арабское христианское население в Палестине и Ливане? Почему перестали быть христианскими Вифлеем и многие другие города и поселения? Почему арабы Иордании самыми жёсткими военными методами разгромили и изгнали из своей страны арабов-палестинцев (именно в память об этом получила своё название террористическая организация «Чёрный сентябрь»)? Кто десятки лет целенаправленно наносил кровавые удары по школам, детским садам, автобусам с детьми, дискотекам для подростков, автобусным остановкам? Кто изготовлял и разбрасывал мины в виде детских игрушек? Чей «великий революционный лидер», не имев никакого бизнеса, оставил после смерти состояние в сотни миллионов долларов, из-за которого его верные соратники до сих пор грызутся с безутешной вдовой, многие месяцы проживавшей в символе роскоши Запада – парижском отеле «Риц» и платившей там за проживание 5 тыс. евро ежедневно? Кто воспитывает детей с младенческого возраста под лозунгом «Убей еврея!»? Кто оборудует детские дискотеки в виде взорванной детской дискотеки израильтян – с муляжами кусков разорванных детских тел? Кто вкладывает автоматы в руки 12-летних детей? Кто размещает пусковые ракетные установки в жилых кварталах и прямо в многоквартирных домах?

 

Я задаю отдельные вопросы из многих сотен. Ответы на них широко известны – они были неоднократно и доказательно представлены в мировых, даже в российских СМИ. Не обладая этими элементарными знаниями, рассуждать о гуманизме применительно к ближневосточным делам – безнравственно. Эта  безнравственность опирается на свойственное духовным мещанам качество – высокомерие малознающих. Они не сомневаются в своём праве судить, заменив образование верой. Им и в голову не приходит проверить усвоенные догмы – почитать хоть что-то, кроме ежедневно вбиваемого в мозги. До какой нравственной тупости надо дойти, чтобы рассуждать о «чрезмерности» ответа террористам, даже не попытавшись расспросить тех, кто почему-то имеет другую точку зрения? А ведь, казалось бы, так просто задать вопрос хотя бы одному свидетелю хотя бы одного людоедского теракта: «Что ты там видел?» И получить ответ: «Я видел женщину, стоявшую над тёплым трупом единственной дочери с оторванными ногами». И это не было результатом попадания ракеты, нацеленной на военный объект. Бомбу принесли туда, куда и собирались принести – на детскую дискотеку.

 

На какие средства существует получившая многочисленные (вплоть до собственных паспортов) права самоуправления Палестинская нац. автономия? Что стала она производить, получая от Израиля электричество, воду, топливо, продовольствие, медикаменты, оборудование для школ и прямые денежные вливания? Ответ – террористов. Больше ничего. Для всего остального рабочие-палестинцы ездят работать в Израиль за пределы границ автономии. Может быть, денег на организацию собственных производств мало? Сотни раз самые уважаемые мировые СМИ писали, что ПНА уже получила от Запада (не считая постоянно направляемых от Израиля средств) больше денег, чем все страны получили по плану Маршалла после Второй мировой войны. До 6 миллиардов долл. ежегодно – только от США и ЕС! Что произведено и оборудовано на эти громадные деньги? Почему при этом гуманитарная помощь не обеспечивает хотя бы сносного существования? И ещё раз: откуда взялось у Арафата личное наследство размером, по самым скромным упоминаниям, в сотни миллионов долларов?

 

Доказывать, что ни разу израильская армия не совершала военных акций против заведомо безоружных людей, что никогда в истории войн не тратилось столько средств на создание оружия точечного поражения, сколько тратит Израиль, что медицинская помощь в израильских госпиталях оказывается всем арабам наравне с евреями и пр., и пр., не хочется. Разумные и внимательные знают об этом.

Захват одного солдата-заложника – не основание для войны? Пусть об этом скажут родители такого же русского солдата. Пусть они заявят, что готовы пожертвовать сыном ради «симметричности» требований к противнику.

Но и это ещё не всё. Вожди терроризма сами не идут на смерть. Они посылают на неё мальчиков и девочек, уверовавших в немедленное райское блаженство для взорвавших себя вместе с пассажирами автобусов, с покупателями в магазинах... Даже по сегодняшнему, кастрированному российскому ТВ не раз показывали матерей, произносивших: «Мы гордимся нашими детьми. Они ушли к Аллаху, убив себя вместе с сионистами!»

Сопоставив всё, зададим вопрос: кто виноват в гибели арабских детей?  Ответ тут единственный: виноваты вожди палестинских арабов, использующие несметные наворованные ими богатства, полученные в виде гуманитарной помощи для их народа, на собственное обогащение и на подготовку новых и новых дикарей-фанатиков. Из вина – главная. Но виноваты и те безответственные болтуны во всём мире, кто, не пытаясь разобраться хотя бы на уровне грамотного школьника, кричат о бедствиях «слабого» народа, угнетаемого «сильным» израильским государством. Виноваты те россияне, что не знают и знать не хотят о том, что на отнятые у них и их детей деньги вооружаются – через Сирию, через Иран и другими путями, вплоть до прямых тайных и незаконных поставок ХАМАСу – людоеды-фанатики.

 

Израилю, разумеется, не дождаться просветления умов. Как и всегда, он будет сам защищать себя и тем самым – цивилизованный мир, форпостом  которого является. Защищать и от двуногих зверей, и от собственных безумных болтунов этого мира. Он уже, как минимум, однажды спас человечество, уничтожив под вопли этих болтунов иракский ядерный реактор в 1981. Он сам будет убивать бандитов, доказывая невозможность для демократической страны действовать иначе в подобной ситуации. Он сам будет лечить, кормить и содержать народ, вскармливающий бандитов. Вероятно, ему же самому придётся бить и готовящегося к прыжку огромного зверя, точащего когти поблизости от границ маленькой многострадальной страны. Это должен бы сделать большой цивилизованный мир. И его лидеры понимают это. Но не сделают: боясь собственных избирателей-мещан, они подталкивают Израиль к войне с Ираном, надеясь, что именно он нанесёт удар. Тогда они вздохнут с облегчением и, как всегда, скажут, что не хотели войны.

А болтуны по-прежнему будут болтать о своём стыде по поводу страданий несчастных арабских детей. И по-прежнему будут смотреть бесстыдные телепередачи с выражениями памяти погибшим детям Беслана – передачи, где не дано слово ни одной из матерей этих детей, организовавших Комитет детей Беслана. Болтунов не интересует мнение этих матерей. Они  по-прежнему будут воспевать подвиги «защитников» тех детей – вместо того, чтобы тонуть в горечи стыда за убийства и бесланских, и израильских, и арабских детей, осознав, что именно они, болтуны, причастны к вине за эти убийства.

 

Я написал этот текст в ходе дискуссии в одной из групп ВКОНТАКТЕ. Оппонент спрашивал, интересно ли мне его мнение как человека, который много лет живёт в Израиле. Разумеется, мне интересны любые мнения, основанные на знании. Однако, должен сразу сказать, что само по себе проживание в любой стране вовсе не обеспечивает знания. Я живу в Германии 14 лет. В одном со мной городе, в одном доме проживают некоторые из таких же иммигрантов, приехавшие так же давно, как и я, и, на мой взгляд, не знающие о Германии практически ничего (сами они, конечно, считают иначе. Однако, со многими из них я еженедельно хожу по врачам, учреждениям и пр., где легко решаю элементарные и совершенно недоступные их пониманию проблемы). Бывших советских граждан, крайне далёких от знания собственного народа, я встречаю ежедневно (их много в нашем баварском городке). Речь не идёт о моём мнении или самомнении – лишь о совершенно неоспоримых и проверяемых фактах.

С людьми, живущими в Израиле по многу лет, у меня постоянные и очень тесные контакты,  благо современная техника связи это позволяет. Только близких друзей, живущих в Израиле с 1990, у меня четыре больших семьи. В каждой – по нескольку поколений. Среди членов этих семей: водитель грузовика, автомеханик и преподаватель автодела, адвокат, страховой агент, экскурсовод, кассир в  супермаркете, инженеры, студенты университета и Техниона, раввин, пенсионеры. Трое детей моих друзей, с которыми я тоже общаюсь, отслужили полный срок в армии. В этих семьях есть уже и представители сефардской среды. Каждый из моих друзей прошёл в Израиле весь путь переселенца-олима: обучение, трудности, безработицу, неквалифицированный труд. Некоторые из них имели и имеют на работе постоянные теснейшие контакты с израильскими арабами. И т. д. Я сказал только о самых близких, но есть ещё и просто знакомые.  

И всё это – не считая многочисленных встреч и долгих бесед со множеством русскоязычных туристов из Израиля, приезжающих в Германию в гости к родным и знакомым. С ними я профессионально общался (и продолжаю иногда) нередко по нескольку дней. Так что, кроме изучения материалов СМИ, я имею возможность получать очень много информации из первых рук и при этом от многократно в течение многих лет проверенных людей. Могу сравнивать мнения. Ну, а с арабами, в том числе, палестинскими, я общался десятки раз ещё при жизни в России – такая возможность была у меня при многолетней работе экскурсоводом.

Пишу всё это для того, чтобы пояснить, что не говорю ни одного слова, не проверив его по нескольким источникам.

 

Хотел бы ответить на некоторые из наиболее, на мой взгляд, важных возражений оппонентов.

Некоторые (немногие, к сожалению)  пишут о моральной деградации обоих воюющих народов – ибо постоянное узаконенное насилие ведёт к такой деградации.

Считая этот вопрос очень важным, связанным с самой сутью научного гуманитарного понимания жизни, я также много раз писал о том же в «еврейских» группах. Попытаюсь ответить на него вновь. Поскольку в данном случае речь идёт не только об известных фактах, но и о моём личном понимании проблемы, скажу пару слов о своих личных проблемах.

Всю жизнь я нахожусь в ситуации, неизбежной для разумного и порядочного человека с активной общественной позицией: фашисты всегда называют меня агентом сионизма, американского капитала и пр., коммунисты – фашистом и тоже агентом всего названного. Фанатики от сионизма и иудаизма – коммунистом и чуть ли не антисемитом. И т. д. Сам я называю себя убеждённым противником и врагом социализма (не путать с социальностью), национализма и духовного мещанства. Почему об этом пишу? Потому, что, только что выступив с однозначным одобрением позиции Израиля в его борьбе за жизнь, хочу быть понятым в том, что однозначным не является.

 

Я совершенно согласен с тем, что постоянное узаконенное насилие ведёт к  моральной деградации общества. Чего, пусть неосознанно, жаждут враги Израиля, кроме, конечно, физического уничтожения израильтян? Совершенно убеждён, что они жаждут доказательств своему миропониманию, своей вере в то, что люди всего враждебного им свободного (для них – «сатанинского») мира – форпостом которого и в их глазах, и на самом деле является Израиль – такие же, как они сами. Они жаждут доказательств своей веры в невозможность наличия общественной демократии и гуманности. Иное устройство мира, чем на основе слепой веры, корысти, интересов, фанатичной преданности "своим" им и недоступно, и неосознанно-страшно. Они, даже не веря в возможность существования свободного общества, инстинктивно чувствуют страх, видя проявления его наличия. Подчиняясь традиционным привычкам, они не хотят видеть и проявлений толерантности, свободы мнений, возможности мирного сосуществования с оппонентом, человеколюбия на уровне отношений между народами т. п. Для отказа от древних основ такого мировоззрения необходим определённый уровень культуры общества, в том числе – образовательной. Разные народы и общества развивались в разных условиях. Нравственные, моральные нормы, традиции, жизненные ценности у них не всегда и не во всём совпадают. Только для сравнительно немногих народов сегодня доводы науки, здравого смысла, морали, связанной со всеобщим народным образованием, пересиливают то, что в их мировоззрении связано с вековыми привычками, традициями. Если представители обывательской части народа, в массе не научившегося ещё подвергать сомнению традиционные представления, встречают проявления другого миропонимания, они стремятся объяснить их по-своему, в рамках миропонимания собственного. Происходит это неосознанно и чаще всего отражает естественную ксенофобию, страх перед чужим. Чужое воспринимается как враждебное, тревожащее. Психологически комфортнее объяснять поведение чужака привычными категориями: помогает больным иноверцам – значит, хочет втереться в доверие иди делает себе рекламу; говорит от желании жить в мире – значит, усыпляет бдительность, готовясь напасть; обещает – значит, врёт, ибо врать грешно только своим; идёт на уступки – значит, боится и, следовательно, ослаб и т. д.

 

Но и в любом самом образованном и во всех отношениях развитом народе подобные проявления массового менталитета тоже очень сильны. В развитых обществах постоянно идёт борьба между проявлениями древнего, доцивилизованного и относительно более молодого, цивилизованного понимания основ общественных явлений. Я не психолог, и мои утверждения основаны не на серьёзном изучении психологической науки, а лишь на жизненных наблюдениях и читательском опыте. Мнение моё, как я и сказал, в данном случае субъективно. Но оно созревало многие годы. Я глубоко убеждён, что чем больше усилятся в Израиле настроения типа: "Бить и гнать всех гадов без разбора!", тем меньше шансов будет у него на победу – именно потому, что в этом случае будет усиливаться деградация общества. И неизбежно тогда будет усиливаться убеждённость противника в собственной правоте, укрепляться его вера в единственно возможный миропорядок. За него он и будет драться.

Я прекрасно понимаю, что моя позиция уязвима: та же женщина, что стояла над телом растерзанной дочери, может мне сказать: "Ты спрятался в сытой Европе и учишь нас любить врагов-зверей!" Я не учу. Моё дело говорить то, что глубоко продумал и во многом проверил. Дело израильтян – выбирать свой путь. Кроме того, я не призываю любить врагов – мне кажется, это ясно из сказанного выше.

 

У меня есть личные претензии к образу жизни в Израиле (потому и живу не там, хотя, в силу профессии, мог бы жить в Израиле лучше, чем в Германии, в том числе и материально). Однако, эти претензии ни в коем случае не связаны с отношением к борьбе Израиля за существование. Я – за Израиль не потому, что я еврей, а потому, что убеждён в его правоте в отношении к исламскому миру – и как историк, и как человек.   

В условиях практически непрерывной войны Израиль дал пример сохранения уникального количества важнейших элементов демократии (уникального – большего, чем смогли сохранить столпы европейской демократии в условиях войн даже 20-го в.!) Уровень разногласий в политической жизни страны, критики власти, уровень возможностей для арабской и еврейской проарабской оппозиции здесь не просто велик – он огромен. Где ещё в условиях войн позволялось громко призывать к поражению собственной страны с трибуны парламента?

Это плохо в смысле организации борьбы и морально тяжело. Но я считаю, что это плохо только в тактическом смысле. Стратегически же именно этот уровень свободы мнений – залог надежд на то, что Израиль выстоит. Тоталитарное мышление никогда не укрепляло народы в стратегическом, историческом плане. В конце концов побеждали  вечно сомневающиеся и мечущиеся в разногласиях демократии. В них же – самая сытная жизнь. Это следствие действия диалектики: постоянно мучающееся сомнениями общество имеет больше шансов на появление и выживание разумных решений. Сталкивание мнений обеспечивает – медленно и часто болезненно – поиски нестандартных путей развития.

Думаю, израильский народ может гордиться тем, что, создав государство, в основной своей массе не озверел в навязанных ему зверских условиях борьбы за право на жизнь и продолжает развиваться как цивилизованный и свободный (я не привожу сейчас многих примеров, доказывающих это утверждение. Любой желающий получит их, даже не затрачивая большого труда на поиски – достаточно обратиться в любую из групп социальных сетей, где широко представлены русскоязычные израильтяне). Причём, происходит это не на основе любимого фанатиками утверждения о богоизбранности, а именно напротив – на слиянии со всем лучшим, что дала человечеству демократия.

Так что я не только не разделяю мнения о необходимости для Израиля непрерывного жестокого сражения с арабами до полного разгрома последних, но и утверждаю, что в самом Израиле большинство народа не занимает такой позиции.

 

Выделю ещё некоторые из наиболее часто встречающихся доводов против политики Израиля со стороны искренне желающих мира людей:

насилие рождает только насилие;

сосуществование с арабами безальтернативно – даже в демографическом смысле. По мнению некоторых специалистов, совершенно реальна возможность для Израиля превратиться в будущем в страну с арабским этническим большинством;

каждая военная операция влечёт за собой гибель израильских солдат, мальчиков – опоры и будущего народа.

Все эти утверждения связаны между собой, и я отвечаю на них все сразу.

 

Мои оппоненты считают, например, последнюю операцию в Газе примером нежелания Израиля признать необходимость и неизбежность организации мирной жизни с палестинскими арабами и с мусульманами вообще. Я считаю, что эта и подобные операции – вынужденный и неизбежно-необходимый ответ, навязываемый Израилю руководством Автономии в лице ХАМАС и другими агрессивными силами исламского мира. Я уже написал, что твёрдость в борьбе – единственное решение для свободного общества. По моему убеждению, призыв отказаться от насилия в ответ на обстрелы израильской территории, на теракты является политикой, враждебной именно стремлению к мирному сосуществованию. Дело в том, что такой призыв основывается на утопических представлениях о том, что мусульмане ненавидят Израиль из-за его нежелания мирно договориться с ними. Как и всякая утопия, такое представление базируется на непонимании реальной ситуации.

Чего хотят вожди мусульманского терроризма – мирного сосуществования в условиях разделения Палестины на два государства? Я утверждаю: нет! Они сразу отказались от возможности создания собственного государства рядом с Израилем, едва услышав об этом в 1948 г. Они многие годы не желали даже теоретического допущения права Израиля на существование (стоило Арафату согласиться на то, что, так и быть, палестинское руководство признаёт, наконец, формально, что евреи имеют право жить на Ближнем Востоке, ему тут же дали Нобелевскую премию мира!) Они всегда отказывались от возможностей мирного строительства своей государственности, сводя на нет результаты всех усилий Израиля и международных посредников в этом направлении.

Израиль многократно доказал, что нуждается не в территориальных захватах, а в мире. Отданный Египту Синай – лучшее тому доказательство. Израиль пошёл по пути, предложенному в Осло – палестинские арабы получили многие территории, получили Газу.

 

Если сегодня считать неверными действия, направленные на попытки разгрома военной структуры террора в Газе, какая альтернатива может быть предложена? Смехотворно выглядят предложения об отдаче ещё нескольких территорий – это не поможет. Вожди исламского террора уже не скрывают, что не хотят видеть Иерусалим не только столицей Израиля, но и межгосударственным центром. Они потребуют его весь. Далее снова встанет требование о «возврате изгнанных палестинцев». Не будем сейчас выяснять, изгоняли ли их вообще. Если даже признать этот, убедительно опровергаемый факт, надо признать и то, что тех палестинцев было не более 200 тыс. человек. Сегодня их 3,5 миллиона. Неужели кто-то всерьёз верит, что эту массу людей лидеры агрессивных сил желают разместить на территории Израиля для совместного мирного проживания с израильтянами? Такая вера – вне разума (тут можно бы долго приводить доводы для обоснования этого утверждения. Среди их множества – факт разительного изменения еврейскими поселенцами природной среды и Газы, и вообще всех мест в Палестине, где на месте бесплодных пустынь и малярийных болот титаническим трудом были созданы райские кущи. Сегодня Газа возвращается к былому малярийному состоянию. Любой, кто побывал в Израиле, мог заметить разительное отличие между зелёными еврейскими и пыльно-иссушенными арабскими поселениями. Когда я, увидев это, робко предположил, что у арабского населения нет средств на озеленение, мой друг, возивший меня по Израилю, просто показал рукой на автомобиль, стоявший возле соседнего дома. Это был новый «Бентли». Цены одной такой машины хватит на озеленение и благоустройство территории пары (если не больше) городков, застроенных часто очень не бедными домами (по европейским меркам это почти дворцы. Правда, в них живут часто по нескольку больших семей родственников. И, тем не менее, беднякам такой дом не построить). Озеленение и уход за территорией отсутствуют по традиционным причинам, связанным с древними привычками жизни в пустыне. С чего вдруг гипотетические миллионы переселенцев начнут жить и работать не по своей, а по израильской традиции? Так что даже в экологическом смысле переселение грозит катастрофой. И если бы дело было лишь в этом!)

 

Давно пора заметить и признать, что вождям палестинских арабов вовсе не нужно государство. Им нужна постоянная борьба за него. Под эту борьбу они получают огромные средства в виде помощи – на гуманитарные нужды для народа от Запада и на «святую войну» от мусульманских государств и организаций. О том, сколько от той помощи достаётся народу, я уже упоминал. Если будет создано государство, даже бесконечно наивные западные благотворители рано иди поздно спросят: «Где деньги, Зин?» Сегодня спрашивать несравнимо труднее – и потому именно ситуация борьбы за право на создание государства, будучи неиссякаемым источником доходов палестинско-арабской верхушки, остаётся для неё самой желаемой.

 

Выходит, как я сам написал, постоянно воевать – нельзя по многим, в том числе, по общественно-нравственным причинам. Заключить мир – нельзя, ибо это просто невозможно в результате позиции противника. Что же делать? Мой ответ: не знаю. Я не пророк, не гений. Указывать пути и давать рецепты не берусь. Но, исходя из известных уже фактов, сравнивая ситуацию с уже бывшим в истории, могу попытаться сделать некоторые предположения.

Когда Египет пошёл на подписание Кемп-Дэвидских соглашений? После многих лет неудачного опыта войн с Израилем. Когда установилось более или менее прочное мирное равновесие в отношениях между Арменией и Азербайджаном? После долгой, вымотавшей обе страны войны, не принесшей решительной победы ни одной стороне. Когда, наконец, СССР пошёл на развитие договорных отношений с Западом в деле ограничения вооружений? После долгих бесплодных попыток добиться возможности военного диктата.

Противники Израиля не хотят мирного сосуществования. Они смогут только вынужденно согласиться на него. Вынудит их только признание силы ненавидимого ими врага. Другой логики они не признают. Всякая попытка добровольного признания части их требований, попытка идти на очередные уступки без ощутимых военных побед со стороны Израиля будет восприниматься ими как проявление слабости и вызовет лишь усиление агрессии. Это – вечная логика хищного зверя, бандита, агрессора, наконец, просто обычная логика, основанная на древнем традиционном мировоззрении (в менталитете российского (советского) населения подобное чувство представлено также весьма прочно и выражается известной уголовной формулой: «Боятся, значит – уважают!») К сожалению, такое миропонимание остаётся частью менталитета не только вождей террора, но и больших масс населения региона. Трезво глядя на вещи, мне кажется, надо признать, что Израиль может идти на уступки только на фоне нарастания собственной силы.

 

Ничего особенно нового я не говорю. Ещё, кажется, И. Рабин (или кто-то из его соратников) сказал: «Бить террористов так, как будто не существует возможностей договориться. Договариваться так, как будто не существует террористов». Политика Рабина себя, увы, не оправдала на практике (в своё время я не был уверен в его неправоте), но не потому, что он следовал высказанному принципу. Просто, вероятно, вторая часть программы оказалась выполненной несоразмерно обширно по сравнению с первой. Израиль должен воевать не из ненависти к арабам, не из желания убить как можно больше врагов, не потому, что он против создания арабско-палестинского государства, а потому, что пока только усиление войны с террором может быть базой для создания условий к развитию мирного сосуществования.

 

Я согласен с тем, что даже в силу демографических факторов у Израиля нет альтернативы жизни вместе с арабами. Но именно поэтому надо стараться найти действенные способы для организации такой жизни. И снова повторяю уже сказанное: Израиль сам будет убивать бандитов, доказывая невозможность для демократической страны действовать иначе в подобной ситуации. Он сам будет лечить, кормить и содержать народ, вскармливающий бандитов. И делать всё это он будет одновременно. Остаётся надеяться, что  постепенно такая политика приведёт к усилению в арабско-палестинском народе тех сил и стремлений, которые, собственно, и отличают народ от стада и стаи, и он всё реже станет воспитывать своих детей убийцами. И тогда мир начнёт замечать в одном из своих самых беспокойных и опасных регионов наличие новой цивилизованной человеческой общности. Жаль только, жить в эту пору прекрасную уж не придётся ни вам и ни мне. Впрочем, вдруг случится чудо, и я ещё порадуюсь ошибочности последнего своего предположения?    

 

Здесь важно неторопливо продумать сказанное. Что значит: «окраины задавят центр»? Примеров тому уже давно множество: прирост населения города в советское время оправдывался необходимостью обеспечения предприятий рабочей силой. При  этом новые жители города, разумеется, нуждались в жилье, школах, магазинах и пр. Условия труда явно отставали от представлений о них в городе, снабжавшемся лучше провинции (известные пороки распределительной системы социализма). Подраставшие дети на хотели идти на заводы. Рабочих вечно не хватало – они вновь и вновь приглашались извне, и вновь всё повторялось, как прежде. Постоянно нерешённая проблема жилья, постоянная нехватка магазинов, детских садов, переполненные общежития... Патологически устаревшая система дорог (вот бы где вспомнить о необходимости нового!), когда огромные потоки транспорта движутся через центр, и неразвитая инфраструктура окраин превращали исторический город в муравейник людей и машин. И это в то время, когда в российской провинции исчезали в запустении деревни, умирали бесперспективные города... Всю жизнь в СССР я слышал о стирании граней между уровнем жизни в городе и деревне, в центрах и провинции. А увидел это своими глазами, приехав в Германию, где никаких лозунгов на эту тему не слышу. Даже в распухших западных агломерациях – в том же Париже – при немыслимой плотности автотранспорта, всё же не приходится ездить через центр, направляясь из одной окраины в другую. Центр же Петербурга уже в значительной степени задавлен вынужденным строительством, инфраструктурой в результате бессмысленного и бесконтрольного распухания города. 

Уже очень давно те, кто сумел разобраться в сути понятия "ансамбль" или просто её почувствовать и видели в разрушении петербургского ансамбля признаки явного преступления против культуры, везде, где могли, выступали и выступают против медленного, но явного разрушения неповторимого образа города. В советские времена мы были лишены высоких трибун, потом на какое-то время ситуация изменилась к лучшему.

Сегодня мы переживаем новый, на мой взгляд, едва ли не самый страшный этап разрушения городского ансамбля. В 19-м – нач. 20-го вв. город портили те, кто, имев деньги, ставил свои, основанные часто на невоспитанном вкусе потребности выше общего блага, как его понимали великие создатели города. Но тогда власть не принадлежала разрушителям полностью. Их деньги не сделали их полновластными. Они вынуждены были сдерживать свои аппетиты.

В советское время позиция власти грозила городу полным уничтожением. Но власть не обладала достаточными средствами. Тяжко раненный, город уцелел. Опасность нынешнего этапа разрушения архитектурного единства города в том, что соединились две страшные силы, бывшие прежде чаще всего разобщёнными: бесконтрольная власть и деньги.  

Этому разрушению способствует многое – от добросовестных заблуждений до безнравственной жадности. Собственно, системные ошибки в рассуждениях ("Моё мнение!" – о том, чего, по сути, никогда не знал) основаны на распространённейшей особенности не одолевших мировой классики считать, что гуманитарные проблемы легко постижимы без длительной работы. Отсюда и постоянное нарушение простых логических связей. Например, критикующий у них – враг всего "нашего", "родного". Мысль о критике как факторе любви к городу, к стране  для них непостижима (как это совпадает с мнением советских чиновников!)

Значит ли это, что стоит призывать к решению проблем облика городов только специалистами? Ни в коем случае! «В упомянутой книге принца Чарльза изложены десять принципов градостроительства, очень важных, особенно для нашего города.

 

           Между прочим, эти принципы актуальны сейчас еще вот почему. Это — принципы «демократической архитектуры». Отдельные принципы говорят, что архитектор, берясь за черчение нового здания, за его планировку, должен прежде всего представлять себе, понравится или не понравится это здание тем, кто будет в нем жить. Он должен уважать мнение простых горожан. Он строит здание не для архитекторов, а для жильцов и для горожан. Этот принцип у нас совершенно отвергается. У нас в градостроительстве принцип тиранический, то есть архитектор строит свои здания потому, что он – специалист и знает, как лучше сделать. Он знает, как будет красиво. Принц Чарльз считает такой принцип недопустимым, неправильным. Кроме того, у него еще есть целый ряд других соображений, например такое: очень полезными в архитектуре бывают дилетанты...»  

Я совершенно согласен здесь с Д. С. Лихачёвым и с приведённым им мнением принца. Только вижу разницу между понятиями «дилетант» и «неуч». Первый – не специалист в проблеме, но живёт, приглядываясь к окружающему его миру, задумываясь, знакомясь с мнениями тех, кто знает больше него. Второй – представитель толпы. Он следует за лидерами не на основе попыток осмысления их позиции, а очарованный их демагогией или просто природной активностью. И здесь – связь проблем города с проблемами разницы между демократией – властью народа и охлократией – властью толпы.

 

Могу только согласиться с Д. С. Лихачёвым и в том, что «в Петербурге не нужно никакой специально новой архитектуры. В Петербурге нужна «дополнительная архитектура», то есть та, которая в какой-то мере была бы согласована с традиционной архитектурой нашего центра, с исторической архитектурой. Петербург не нужно переделывать. Его идеи не нужно переделывать... Если мы любим свой город, мы должны сохранять облик города, созданный в значительной мере при его закладке великим Петром. В первую очередь мы не должны строить высотные здания, от которых уже отказались многие градостроители в Европе».

            Вместе с тем, повторю, что никто, насколько мне известно, не возражал бы против реконструкции «спальных районов» города, его окраин. Даже против высотных зданий, располагайся они на достаточном удалении от городских панорам.

 

Помимо прочего, мои убеждения связанные с представлением о городской архитектурной среде, основываются на многолетнем опыте работы экскурсоводом. Ежедневно общавшись (и продолжая иногда это делать) со многими людьми – жителями города и приезжавшими в него туристами, – я никогда не упускал возможности познакомиться с их мнениями по всем вопросам, которые затрагивал на экскурсиях и лекциях. Это общение  окончательно укрепило мою уверенность в том, что понимание красоты и смысла архитектуры, особенно ансамблевой, непосредственно связано с развитием внимания к смыслу слов и образов, с воспитанием понимания смысла жизни вообще.  

Талант обладает логикой и смыслом. Не интересуясь городом, не тратя времени на рассматривание и сравнение (если уж не на чтение), рассуждать о том, что лучше, что хуже, так же безграмотно, как рассуждать об Америке, посмотрев пару боевиков.

Меня очень часто спрашивают, как я могу, будучи атеистом, проводить экскурсии по храмам? Я отвечаю, что для меня храм, помимо многого другого, образец качества труда – архитектурного, художественного, строительного и, в конечном счёте, любого. Значение церковного здания при всеобщей религиозности было так велико, так часто народ собирал деньги не строительство, так искренне сами мастера верили, что бог видит их работу, что халтурщик или расчётливый бесталанный делец просто очень часто не удерживались на этих заказах. Храмы стали образцами подлинного качества работы в полном, совокупном смысле этого слова.   

Так и ансамбли городов: они стали примерами талантливой профессиональной работы, а великие ансамбли (их очень мало) – примеры на века. Вмешиваться в них всегда плохо, а вмешиваться кардинально – преступно. Впрочем, обывателю нравятся упрощённые и дописанные Шекспир или Толстой больше подлинников. Поэтому здесь не должно решать большинство. Однако, только большинство может доверить свои голоса тем, кто будет решать – в этом смысл демократии. Но как же оно доверит, если не может услышать доводов разных сторон – ведь сегодня слышит оно более всего через основные каналы ТВ, а там, за редчайшим исключением, хоть и разными голосами, представлено только одно мнение? Вот здесь – ещё раз –  связь этой темы с политикой.

 

Я уже давно живу за границей, но так уж сложилось, что интересуюсь более всего Петербургом. Современные средства связи и информации предоставляют большие возможности для ознакомления со всеми проявлениями жизни города. Иногда эти возможности даже шире тех, которыми обладает непосредственно проживающий в городе человек. Тем не менее, призывать кого-либо к активным действиям не могу.  

Что делать непосредственно сейчас – не знаю. Но убеждён, что, как минимум, в таких вопросах надо перестать следовать позиции: "О вкусах не спорят". У нас очень мало возможностей для противостояния разрушителям нашего города, ведь самые высокие трибуны (а главная из них, конечно, – телевидение) сегодня снова недоступны для защитников Петербурга. Но молча наблюдать гибель уникального культурного организма, называемого Санкт-Петербургом, не пытаясь сделать то, что можем, всё же нельзя. Хотя бы научиться внятно доносить своё мнение до тех, с кем общаемся – это уже поможет сохранению части образа и значения нашего города в чьём-то сознании. Хоть собственных детей постараться научить получать удовольствие от вида великого сочетания невской горизонтали с вертикалями шпилей и куполов – это уже лучше, чем ничего (и, кстати, очень трудно!).  

Многие из носящих громкие имена сегодня не оправдали наших надежд, тем более важно привлекать внимание в тем из таких людей, кого по-прежнему мы можем уважать (не могу назвать всех, боясь ненароком о ком-то забыть, но три имени всё же назову:  О. В. Басилашвили, А. Н. Сокурова, М. Б. Пиотровского), поддерживать по мере сил – хотя бы морально – активистов движения "Живой город" и всех общественных организаций, пытающихся легальными и достойными демократического общества методами противостоять разрушителям.

«Общественное мнение в отношении того, что хорошо или плохо, может иметь экономическое значение. В Стамбуле есть гостиница-башня, которая испортила вид города. Ее не сносят, но значительная часть крупных стамбульских фирм своих гостей в ней никогда не селит. Такое отношение бросает тень на репутацию гостиницы. Подобная форма воздействия общественного мнения без флагов и транспарантов постепенно дает результат. Человеку, купившему квартиру с видом на Летний сад, вряд ли будет приятно постоянно слышать, что он живет в доме, изуродовавшем город» (М. Б. Пиотровский).

Чисто теоретически я мог бы назвать те здания, которые очень хотел бы снести, и те, что в моих мечтах могли бы быть построенными в Петербурге по сохранившимся проектам великих архитекторов. Однако, не стану говорить о своих мечтах. Если сегодня разрешить что-то строить в центре, это снова станет опасным прецедентом. Поэтому считаю, что в идеале следовало бы ввести мораторий на застройку в пределах исторического центра Петербурга и его "небесной линии". Единственным исключением в смысле сноса построек должны бы стать возведённые в последние годы верхние этажи зданий, изуродовавшие силуэт города. Многие из известных мне петербуржцев, так или иначе связанных по профессиям с этой проблемой, придерживаются той же точки зрения. Интересно, что всемирно известный кинорежиссёр А. Н. Сокуров, заявив предварительно об отсутствии у него специальных знаний по проблемам градостроения, сказал буквально то же самое.

В ночь на 23.12.2008 в программе Первого канала Российского ТВ «Познер» А. Н. Сокуров высказал своё мнение по поводу происходящего сегодня уничтожения Санкт-Петербурга как уникального архитектурного ансамбля мирового значения. Сам факт выпуска в эфир этой передачи я расцениваю как сенсацию на фоне облика политики Первого канала последних лет.

Повторю свой призыв, опубликованный мною в более, чем пятидесяти группах сайта VKONTAKTE.RU: «Моё мнение по этому поводу полностью совпадает с мнением А. Н. Сокурова, и я всю жизнь и особенно в последнее время, когда ситуация стала особенно опасной, высказывал его на доступных мне уровнях. Везде, где могу, высказываю и уважение лично к А. Н. Сокурову, позиция которого мне, как и многим, давно известна. Я не знаю, является ли никак не ожидавшееся мною обнародование мнения Сокурова личной инициативой В. В. Познера или результатом каких-либо политических решений российского руководства или руководства Первого канала. Если первым – я готов просить у В. В. Познера, с которым, конечно, лично не знаком, прощения за свою предыдущую оценку его творчества и личности.

Призываю всех, для кого моё мнение имеет хоть какое-нибудь значение, пропагандировать сказанное Сокуровым, привлекая внимание к его словам».

В общем, не имея права призывать: "Делай, что должен – и будь, что будет!", изменяю старинный девиз, и говорю: «Делай, что можешь!».

Если мы, подобно миллионам духовных мещан и легко рассуждающих о непонятом ими недоучек, будем с молчаливым безразличием принимать то, что творят сегодня с городом, мы потеряем право называть себя петербуржцами.

 

VKONTAKTE.RU, заметка, 2009 г.

Известно, что, например, среди проектов несомненно выдающегося мастера новых форм Ле Корбюзье были те, что предусматривали полное разрушение великих мировых столиц. Можно только радоваться тому, что не все планы этого гения были претворены в жизнь. Да и совсем немного признанных в мире зданий было создано в СССР. Самое же главное то, что они вообще не были связаны с рассмотрением проблем взаимодействия новой архитектуры со сложившейся художественной средой ансамблевого города.

 

Петербург калечили самыми разнообразными способами: сносом доминантных зданий, в частности, церковных; уродливыми надстройками над старыми домами в парадном центре; отсутствием ухода за декоративными элементами зданий: башенками, решётками, лепным декором и их частым уничтожением; повальным разрушением интерьеров домов при их явно непригодном использовании под жильё или различные производства. Гибли лепка, камины, печи, росписи, витражи, инженерные конструкции... Самым гибельным образом портили панорамы, возводя чуждые городским ансамблям постройки, которые, благодаря своим размерам и размещению, приобретали доминантное значение.

 

По моему глубокому убеждению, город спасло то, что он уже не являлся столицей страны. В нач. 1930-х гг. были приняты постановления ЦК ВКП(б) и СНК о превращении Москвы и Ленинграда в «образцовые социалистические города». Совершенно всерьёз рассматривались планы сноса Исаакиевского и Казанского соборов, установки на Дворцовой пл. вместо Александринского столпа гигантской башни с фигурой Ленина наверху и т. п. Не хватило средств, всё ушло на переустройство Москвы. Наш город был сильно испорчен, но грандиозность первоначального замысла и успешность в развитии его как уникального единого ансамблевого комплекса оказались сильнее советских возможностей. Кроме того, нараставшие с 1940-х гг. имперские тенденции в сталинской идеологии иногда способствовали сохранению облика архитектурных символов Российской империи, восстановлению их после военных разрушений. Так что и в советское время Петербург, понеся тяжёлые потери, сохранил всё же самые яркие черты своего архитектурно-художественного единства.

 

Очередной этап разрушения этого единства начался в последние 8-9 лет. Нет ни возможности, ни необходимости перечислять всё то, что было сделано и делается в этом направлении. Даже краткое перечисление творящихся безобразий вызывает ужас: уничтожение исторических архитектурных объектов и строительство новых зданий в самых знаменитых районах старого города (при этом попирается само понятие об охранных зонах, столько лет обсуждавшееся специалистами и общественностью); создание целых комплексов элитного жилья и т. п. в кварталах с уже очень давно сложившимся градостроительным ансамблевым лицом; искажение облика великих невских панорам (ненавистная их ценителям гостиница «Санкт-Петербург» уже не худшее из ныне имеющегося); возведение на месте сломанных старых домов кричаще-чуждых окружающей архитектурной среде построек – столь же дорогих, сколь и убогих с точки зрения их стилевой эстетики; варварская перестройка элементов старых домов с добавлением к ним современных крылец и порталов... Да что говорить, одного просвечивающего сквозь портик Казанского собора и соседствующего со знаменитой воронихинской оградой стеклянного гроба достаточно, чтобы довести до инфаркта не очень здорового поклонника великих ансамблей!

Об этом много говорят и пишут в некоторых газетах и в Интернете. Очень характерно, что на основных телеканалах данная тема – большая редкость. Надо ли убеждать тех, кто интересуется общественными проблемами в России, в том, что именно эти каналы – источник информации и авторитетных мнений для большинства населения страны?  

 

Но даже на нынешнее телевидение изредка просачиваются отголоски неравного сражения против нарушения режима высотного строительства в Петербурге. Эта тема – самая болезненная. «Газпрому» нужен впечатляющий офис. Его собираются разместить в построенном на Охте небоскрёбе высотой ок. 400 (четырёхсот!) метров. Заодно намереваются полностью изменить большую часть территории этого района города, создав здаесь некий «Охта-центр», называемый часто «Газпром-сити».

Непетербуржцам стоит пояснить, что этот старый район города не входит в число центральных, не застроен историческими зданиями и удалён от парадного центра по прямой километров на пять. Но это – от самого парадного. От городских кварталов исторической застройки расстояние измеряется уже сотнями метров, а одно из величайших творений петербургского зодчества – Смольный собор Б. Растрелли стоит прямо напротив этого района вблизи противоположного невского берега.

Все доводы о незначительности художественного облика застройки нынешней Охты и пользе новых проектов уводят в сторону от главных проблем: как будут выглядеть набережные Невы, застройка которых формирует городские панорамы, и насколько высотные здания повлияют на облик города в целом. Даже одного здания, воткнутого в панорамный вид, достаточно для уничтожения панорамы. Неподалёку от Смольного собора в кон. 19-го в. была построена водонапорная башня, оформленная в виде средневекового сооружения. Она уже испортила многое в панораме этого участка невского берега. То, что видно издали, неизбежно будет влиять на панорамы уже не отдельных районов, в целых огромных частей и даже всего исторического города в целом. Любой желающий легко найдёт в Интернете многочисленные данные о том, что, в случае постройки газпромовского небоскрёба, он будет  виден со стрелки Васильевского о-ва и прилегающих районов. Даже уменьшение предполагаемой высоты вдвое не улучшит положения принципиально. Самое время вспомнить о градостроительных принципах, существовавших в Петербурге со времён Петра Великого. Каждая вертикальная доминанта в горизонтальной панораме города неизбежно должна была иметь особое значение. Поэтому и отношение к высотному строительству было более, чем внимательным.

 

Доводы о необходимости для Петербурга иметь современные офисные здания не хуже и не ниже, чем в нефтестранах Востока, вообще не учитывают значения нашего города как уникального ансамбля. «Петербург – город с «плоской» архитектурой, и он стоит на болотных топях. Для него нужна особая стратегия, в первую очередь высотного строительства. Эта стратегия должна исходить из интересов города, а не из того, что где-то в Дубае строят высоко. Дубай стоит в пустыне, там создается особый стиль строительства и архитектуры, правда, при этом происходит насилие над природой... Но ориентироваться всегда следует на собственные условия…» (М. Б. Пиотровский)  

Газпромовский небоскрёб – прецедент. И именно поэтому с ним тем более нельзя примиряться. Но ведь это опять-таки – только яркий в своей тупой и мрачной сути пример. Сегодня речь идёт даже не о помехах в восприятии городского ансамбля, а о самом его существовании. Мансардные и иные надстройки над историческими зданиями в центре и высотные здания своим количеством и, главное, расположением уже исказили «небесную линию города» и нанесли страшный удар по важнейшим опорным пунктам его силуэта, а, значит, и ансамбля. Достаточно вспомнить об окончательно изуродованной панораме Пироговской наб., о стеклянном сооружении, издали видном торчащим рядом с куполом Исаакия; об изувеченной большой перспективе Потёмкинской ул. с её видом на великолепное классицистическое здание бывш. госпиталя Преображенского полка; о стеклянных корпусах, не позволяющих больше почувствовать значение панорамы со шпилем Петропавловского собора со стороны Дворцовой набережной; о такой же беде с  видом на Стрелку со стороны Троицкого моста, искажённым массивами верхних этажей варварской застройки на Васильевском о-ве. Последние из названных примеров – уничтожение панорамных видов уже мировых известности и значения. Эти виды в особенно большой степени определяют облик города. Панораму Стрелки добивает огромный фонтан, закрывший собой ансамбль, ради создания особенно эффектного вида на который по проекту великого мастера был искусственно создан симметричный полуостров! (Не стоит проклинать или, напротив, приводить в пример Запад, где подобных фонтанов много. Например, в Женеве он бьёт из глади озера, совершенно ничему не мешая.)

А новое здание вблизи Михайловского замка, где строить недопустимо ни по законам разума и вкуса, ни по юридическим?! Покровители его воздвижения увековечены на особой памятной доске, прибитой к стене: там выражена персональная благодарность представителям городских властей.

 

Впрочем, повторю, что все крупные и даже многие малые ансамбли Петербурга создавали его уникальный облик. Много горьких примеров можно было бы привести и говоря об уничтожении его своеобразных эклектических ансамблей и панорам.

«Главная беда – здания, которые сознательно ставятся напротив церквей и соборов. Они нахально выпирают. Тот, кто их строил, отлично знал, что они будут торчать у всех на виду. В этом желание утвердиться за счет существующей архитектуры. Люди строят здание, из окон которого хороший вид. При этом портят вид города.» (М. Б. Пиотровский). В этом утверждении я не согласился бы только со словом «главная», поскольку главным считаю всё, что явно уродует городской ансамбль. Как не вспомнить в связи с приведённым мнением директора Эрмитажа недавно выстроенного на Владимирской пл. (напротив собора) дома с жуткой ротондой на крыше? Он вырос на месте не великого, но вполне достойного, типичного для Петербурга здания. Новое высоченное строение уничтожило доминантную роль собора на площади.

 

Сторонники непрерывного изменения градостроительной среды исторического центра Петербурга постоянно обвиняют её защитников во многих предрассудках. Одно из самых частых – обвинение в нелюбви к новому, к прогрессу. Позволю себе заявить, что оно основано на непонимании термина «новый» в приложении к искусству (каковым является архитектура), попросту на малограмотном к нему отношении. Ново в искусстве то, что талантливо, а не то, что сделано позже. Любители бессмысленных выкрутасов в архитектуре не способны понять давно известной истины: искусство – единственная сфера человеческой деятельности, где нет и не может быть прогресса. Картины Моне не лучше картин да Винчи. Скульптуры Родена – не лучше работ Микеланджело. А вот в технологиях, в формах, в цветовых решениях, в методах прогресс и есть, и неизбежен. Но только соединившись с вечным вневременным качеством искусства, этот прогресс может родить новое в подлинном творчестве. Никакая крутящаяся стеклянно-бетонная «коробка» (некоторые очень гордятся этой новинкой в Москве) не является новым явлением в искусстве.

 Новое в Петербурге, особенно в архитектуре, до установления советской диктатуры малограмотных воспринималось всегда быстро и охотно. Здания каждого нового стиля появлялись у нас в городе в числе первых, новые строительные технологии врывались в строительство потоками. Создавались за несколько лет целые районы с новой, едва вошедшей в моду застройкой (Петербургская сторона, большие пространства на Васильевском о-ве). Ещё почти нигде, кроме Нью-Йорка, не строили небоскрёбов, а на Невском только мудрое решение Городской думы (к счастью!) не позволило дому комп. Зингер, построенному по каркасному принципу строительства небоскрёбов, вырасти до небес. Таких примеров – тьма, и не только в архитектуре.

Многие горожане возражали не против нового, а против неуместного вторжения новых стилей и форм в стройную систему сложившегося великого ансамбля. Против же подлинного новаторства как такового не возражал никто, его как раз поддерживали. Причём, история строительства и украшения нашего города даёт множество примеров, доказывающих, что мнение: «Только время рассудит, насколько ценны новшества» чаще всего – лишь банальность, выражаемая обладателями дурного вкуса. Памятник, названный Пушкиным Медным всадником, был им воспет всего через 40 лет после создания, а стал любимым и знаменитым среди культурных людей намного раньше – вопреки мнениям самых высокопоставленных оценщиков его качества! Как уже было сказано, Росси и Воронихин вынуждены были идти на тяжёлые конфликты, отстаивав своё право на собственный, новый взгляд на архитектуру и строительные технологии. Но просвещённая часть населения Петербурга, обогнав начальство, рукоплескала их ещё не достроенным работам. Монументальные скульптуры Клодта были не только с восторгом приняты в Европе, сразу (вместе с петербуржцами!) оценившей их художественное качество, но и признаны новым словом в научно-художественном развитии. Инженерные решения Монферрана вошли в мировые учебные пособия.  

То, что сторонникам вторгающейся в ансамбль мешанины кажется новым, не более ново, чем любое проявление самодовольного мещанства. Творящееся сейчас в городе – шаг не вперёд, а назад. Такие шаги уже бывали в истории Петербурга, но сегодняшний особенно страшен. К конце концов, хорошая и даже просто качественная эклектика опиралась на художественно-эстетические достижения прошлого. Сегодняшнее строительство опирается только на технологии и определённые (чётко-однообразные) вкусы. Хотя архитектура – искусство неизбежно политическое, даже в самодержавной России частный заказчик не подчинялся полностью мнению власти. У него был всё же достаточно широкий выбор, что в большой степени определяло разнообразие застройки. Архитектор же в столице империи был, мягко говоря, небедным человеком (а иногда и титулованным, как, например, граф П. Ю. Сюзор) и мог позволить себе отстаивать своё мнение в дискуссии с заказчиком. Сегодня нет даже вкуса заказчика – только вкусы власти.  

При этом спешу заверить, что не являюсь принципиальным врагом любой новой архитектуры. Просто так же, как каша на тарелке – это еда, а каша на одежде – грязь, поставленное в сложившемся ансамбле «новое» – не ново. Нам бы, оглянувшись назад, сохраняя принципы планов Петра и других великих создателей Петербурга, пойти таким образом вперёд.

 

Убийцы великого ансамбля ещё постоянно ссылаются на мировые, особенно на европейские примеры. Мол, в просвещённой Европе, все делают так, как они сегодня.

Во-первых, Европа развивалась долго и мучительно. Там совершали страшные ошибки. Почему бы нам, столкнувшимся с проблемой вторжения индустриальных технологий в градостроение позже, не поучиться на этих ошибках, вместо того, чтобы набивать шишки на собственных, наступая на старые грабли?

Во-вторых, отчего бы не брать за образец лучшее, а не худшее? Любят вспоминать очень напичканный «коробками» старый Лондон. Обратимся к Д. С. Лихачёву: «Первым в европейской науке, кто обратил внимание на необходимость... (соблюдения – А. Ш.) правила горизонтальных линий, был принц Уэльский Чарльз. У него, между прочим, было прекрасное выступление о красоте Праги. Он приехал в Прагу после войны один только раз для получения степени почетного доктора Карлова университета и лекцию свою посвятил Праге, красоте этого города, анализу этой красоты.

Принц Чарльз выпустил книгу «A Vision of Britain», которую я бы мечтал видеть изданной у нас. Он изобразил акварелью и воображаемые планировки городов, и существующие. Он подобрал фотографии со своими исключительно интересными замечаниями и сделал снимки старого Лондона и Лондона, испорченного высотными зданиями. Эти снимки расположены в книге параллельно: вот – старый Лондон, вот – Лондон, в котором уже купол собора святого Павла потерян и из-за высотных зданий представляет собой бесформенную массу. 

После этого англичане, у которых нет склонности устанавливать какие-либо законы или ограничивать свободу владельцев участков, перестали строить высотные здания в Лондоне. Там, где есть потребность в многоэтажных зданиях, их прячут под землю. Правда, Лондон уже испорчен».

 

Некоторые даже ссылаются на опыт Парижа: мол, строят же там суперсовременные здания! Поскольку я убеждён в наибольшей близости градостроительных принципов Парижа и Петербурга, скажу ещё несколько слов о французской столице. Есть ли изменения в ансамбле города в результате нового строительства? Д. С. Лихачёв: «Испорчен уже Париж, особенно Монпарнас, этими безобразными зданиями, которые нависли над городом больше, чем Эйфелева башня». В данном случае позволю себе не совсем согласиться с мнением великого человека. Да, есть в Париже испорченные кварталы, да, испортили часть города «коробки», экспериментальные выкрутасы и особенно высотное здание «Монпарнас», построенное в период бума моды на небоскрёбы в 1969 – 72 гг. Но непрекращающаяся, гласная на всех уровнях (!) критика и этого, и подобных ему по стилю строений привела к тому, что в Париже кардинально был изменён взгляд на проблему. «Монпарнас» остался единственным небоскрёбом, уродующим «небесную линию города». Суперсовременные здания делового центра решено было строить в отдалённом от исторического центра месте – был создан большой комплекс такой застройки – квартал Дефанс («квартал» он в традиционно-парижском понимании. По-нашему – район). Здания там резко отличаются от привычных и формами, и многим другим. Квартал стал престижным местом размещения офисов, полноправным туристским объектом – и при этом не уродует ансамбль исторического Парижа.

Ведь это просто ложь, что сторонники сохранения ансамблей – против новых технологий и форм в архитектуре! Стройте, экспериментируйте – только на достаточном удалении от того, что создано не вами и принадлежит не только вам! Но ведь заказчики петербургских монстров (как им, кстати, далеко даже до не столь новых уже зданий Дефанса!) не желают создавать деловые центры на убогих пустырях или вместе с реконструированием убогих же по эстетике районов в пяти километрах от границ исторического города. Им подай шикарный вид на Стрелку и Исаакий из окон! Они не желают, подобно французам, создавать новую инфраструктуру делового района и получить ощутимую прибыль через несколько лет – они жаждут немедленной прибыли любой ценой! И потому строят в центре или на убийственно-малом для ансамбля расстоянии от него.

Париж, несмотря ни на какие печально известные исключения, – образец для подражания, а не пример наплевательского отношения к ансамблевому городу.

 

И постоянные упоминания Эйфелевой башни как примера ненавидимой поначалу, но ставшей символической постройки тоже не доказывают ничего. Во-первых, «дело в том, что Эйфелева башня не так портит Париж благодаря своей неархитектурности. Ведь и в Петербурге мы не обращаем внимание на трубы, которые иногда высятся над зданиями. Это не архитектура. Любуясь нашим городом, мы как бы исключаем эти трубы, телевизионную мачту и так далее. И Эйфелева башня поэтому не царапает наше чувство красоты в той мере, в какой царапают высотные здания, потому что эта ажурная башня не воспринимается как архитектурное сооружение» (Д. С. Дихачёв).   

Во-вторых, если башня стала символом для большинства, это не значит, что культурное меньшинство было неправо, выступая против неё. Лучше бы её не было там, где она есть! Хотя она сама – интересный памятник искусства модерна; хотя эстетически она настолько же выше того, чем портят Петербург, насколько романы Льва Толстого выше романов Дарьи Донцовой; хотя стоит она в стороне от ансамбля центра Парижа; хотя я, в принципе, согласен с мнением Д. С. Лихачёва, я считаю, что она уродует город, и прошедшие 120 лет совершенно не изменили этого факта. Восхваление башни как части панорамы считаю результатом не более, чем обывательской привычки. Другое часто много уродливее, но именно талантливое не к месту поставленное сооружение – доказательство принципиальной порочности нарушения ансамблевых принципов. Просто башня стоит давно, а привычка всегда заменяет убеждения большинству. К сожалению, борьба против порчи ансамблей всегда была неравной – их портили. Однако, всё, что написано в этой заметке по поводу архитектуры периода эклектики и модерна, относится и к этому выдающемуся самому по себе творению Г. Эйфеля.

 

Ещё одно постоянно звучащее утверждение: «Сохранение "музейности" города противоречит развитию уровня комфорта жителей».

Ответ на этот тезис лежит в двух плоскостях. Вот мнение М. Б. Пиотровского: «...Во всех европейских городах, где сохраняется исторический центр, есть проблемы. Там, если хочешь жить в центре, ты обязан принимать неизбежные сложности, которые такое проживание создает. Очень часто условия проживания недостаточно комфортные, но ничего изменить нельзя. У людей есть деньги, но они мирятся с большим числом ограничений. Недавно в Париже я был в квартире Эрика Булатова. Наш русский художник живет рядом с Центром Помпиду. В этой квартире каждая стена, каждая балка сохраняется, ничего нельзя поменять...»

Но, соглашаясь со сказанным, я добавлю ещё несколько слов. Чем больше и разумнее с точки зрения основных классических представлений о красоте развивались города, тем комфортнее жили большинство их обитателей. Уровень удобства жизни квалифицированного рабочего, среднего служащего, школьного учителя, небогатого врача, младшего офицера в Петербурге начала 20-го в. был настолько качественно-высок по сравнению с этим уровнем в советское время, а часто и сегодня, что потребуется немало времени для приведения многочисленных к тому примеров (разумеется, надо делать поправку на развитие технического прогресса: появление автомобилей, телевизоров и пр.). Вскоре в Музее истории города появится экспонат – доходный дом в разрезе. Посмотрите.

Формы старой архитектуры часто напоминают о комфортности зданий. Чего стоит один только принцип «изнутри – наружу», рождённый стилем модерн: в соответствии с этим принципом, формы фасадов дома следовали за потребностями заказчика. Скажем, заказчику было необходимо осветить рабочее место в комнате с трёх сторон – на фасаде появлялся эркер-фонарь, который становился важным украшением здания. Талантливые мастера сам этот принцип сделали одной из самых выразительных особенностей архитектуры модерна. Рациональное сливалось с художественным.

 Именно уродливые тенденции неоправданного с точки зрения разумного развития роста городов,  войны, а в России – те же тенденции, умножившиеся многократно в результате дикой, антинаучной политики Cоветской власти, привели к искажению нормальной связи между развитием традиций эстетики и комфортом жизни в городах. Недаром не сохранились многочисленные музеи быта в бывших жилых помещениях (в Петербурге 20-х гг. их было бол. 50-ти!) – они слишком явно наводили на опасные для власти мысли.

Уже множество лет мы могли наблюдать практическое доказательство очевидному для знающего историю города утверждению: массовое строительство не только не улучшило эстетику города, но с огромным, мучительным трудом и только частично преодолевало лишь пороки, рождённые социализмом: кое-как люди переселялись из обрушившихся после 17-го г. на головы горожан коммуналок в плохие, устаревшие до начала их строительства отдельные квартиры на окраинах. При этом новые и новые толпы новых горожан продолжали и продолжают жить в новых коммуналках – жутких общагах.

Откуда вдруг явилась уверенность в том, что уничтожающие ансамбль небоскрёбы разорвут этот порочный круг? Этого не произошло нигде. Там, где не было проблем явного (СССР, Россия, вост. Европа) или скрытого (Лат. Америка и др.) социализма, проблемы комфортности жизни решались совсем иначе. Грамотный житель западного мегаполиса не станет требовать нового массового жилого строительства – ведь он знает, что жилья много, и волнует его не количество квартир, а цены на них (не всегда они низкие при наличии свободного жилья, на ценообразование влияют многие другие факторы).  А уж утверждения по поводу заботы о комфорте населения в связи со строительством нового жилья в историческом центре вызовет изумление даже и не самого грамотного такого жителя.

В Петербурге до катастрофы октября 17-го было много пороков, язв (я сам писал об этом в дискуссиях), но чётко видна была тенденция к их уменьшению. Сегодня прогресс отсутствует во многих отношениях, и особенно ясно это видно именно в последние годы господства лозунга о «вставании с колен». Не станет жизнь удобнее и лучше под сенью небоскрёбов Газпрома – проблемы только умножатся. Для того, чтобы их решать и идти вперёд, есть только одно разумное средство – внимательно посмотреть назад и в стороны.

 

Нас, недовольных состоянием дел в городе, обвиняют в нежелании видеть хорошие перемены. Мы их видим: мощение на Невском и некоторых других улицах (асфальтовых тротуаров вообще не должно бы быть в таком городе!), несколько вполне достойно оформленных пешеходных зон, ремонт и реставрация части зданий... В 2000-м, в 2002-м гг. я восхищался пусть немногими, но отлично приведёнными в парадный вид дворами в центре... В 2006-м оформление Малой Конюшенной ул. поразило меня резким ухудшением облика: расколотая плитка дорожного покрытия, исковерканные ограждения... То же – в Соляном городке, где под табличкой с надписью «пешеходная зона» стояли могучие джипы. Упомянутые дворы пришли в «нормальное» состояние: загажены, декор исковеркан, стены исписаны...  

Московский проспект украшен несоразмерно огромными фонарями, но выглядит достаточно ухоженным. Пройдя 100 метров по отходящей от него Заозёрной улице, оказываешься  в знакомом до боли пейзаже советских времён: запущенные здания, разбитые мостовые и тротуары... Примета времени только в колоссальном потоке автомобилей, некоторые из которых объезжают «пробки» по тротуару, властно гоня прочь с дороги (куда?!) недостаточно покорных пешеходов. И разве так только на этой улице?

Восхваляющие сегодняшнее состояние города требуют похвал не хуже, чем требовали того же их предшественники в советские времена. Почему, мол, не похвалить, скажем, многочисленные новые городские монументы? Обо всём не напишешь в одной заметке, но всё же скажу, что настолько же, насколько считаю достойным города памятник Достоевскому на Владимирской пл., считаю недостойным памятник Александру Невскому (кто там на коне: некий воин? Может, вообще чужеземный ратник? Если не написать, что это – человек, известный своими боевыми победами в юности и огромными достижениями в качестве дипломата и государственного деятеля в зрелые годы, пожалуй, не догадаешься. Как это напоминает такие же бессмысленные советские монументы – «мужики в пиджаках»: якобы Попов, якобы Добролюбов...)

Несоразмерно огромный Тургенев кажется, занял собой половину небольшого, камерного сквера. В центре той же (великолепной, хоть и испорченной уже когда-то!) Манежной пл. – бюсты великих архитекторов Петербурга, никак не рождающие мыслей о величии... Карикатурный Павел Первый во дворе своего замка (спасибо всем, кто возвращает к жизни это великое здание, но памятник, на мой взгляд, вносит резкий диссонанс в эту работу). Очередной «мужик», только уже в камзоле и на канапе, во дворе Академии художеств – это, якобы, И. И. Шувалов. Что в нём от этой выдающейся и противоречивой личности? Т. Г. Шевченко, стоящий на постаменте почему-то почти напротив ст. метро «Петроградская» (почему, спрашиваю, здесь? А, говорят, украинцы подарили, а здесь место было.  Я не испытываю враждебности ни к украинцам, ни к памяти Шевченко, но почему безликий по художественному уровню памятник должен стоять здесь, в районе, где ни история, ни архитектурная среда не связаны с его именем?)

Что ж, в данном случае многое – дело вкуса. Но кто спрашивал горожан, кто представлял разные вкусы в дебатах, кто отстаивал публично разные точки зрения?

 

Страдает не только исторический центр Петербурга, страдают его окрестности, его природные и парковые зоны – от Крестовского острова до великих дворцово-парковых ансамблей пригородов. Там творится всё то же, что и в центре. Так что же, вообще прекратить всякое строительство? Обратимся вновь к докладу Д. С. Лихачёва: «Я считал и считаю, что нужно перестать расширять Москву, Петербург, потому что окраины тогда задавят центр, что все строительство должно быть направлено из Москвы в сторону Петербурга, а из Петербурга – в сторону Москвы по скоростной линии, которая и заложена.   

Основывая Петербург и закладывая его градостроительные принципы, Петр сделал одну гениальную вещь, которую мы тоже должны помнить. Приблизительно в 15–20-ти верстах от города, одновременно с закладкой самого города, он закладывает Петергоф, Стрельну, Ораниенбаум. Он закладывает кольцо пригородов. Если во всех больших городах пригороды обычно фабричные и въезд в города всегда представлял собой хаотическую, безобразную картину, то Петербург закладывался с кольцом дворцов и парков. Петр не был во всем новатор. Многие его принципы, которые считаются новаторскими, были уже в Древней Руси. В частности, если проследить градостроительные принципы, заложенные Петром в Петербурге, они воспроизводят принципы Новгорода... На двух сторонах реки одновременно заложен только Новгород в Древней Руси. И он в какой-то мере был предшественником Петербурга, потому что он тоже, как Петербург, стоял на великом торговом пути «из Варяг в Греки». И вокруг Новгорода существует кольцо монастырей. Это уже древнерусский градостроительный принцип. Так построен Псков и любой другой древнерусский город: приблизительно в 10–15-ти верстах от него идет кольцо монастырей. В Новгороде это кольцо частично сохранилось. Этому кольцу монастырей в петровском Петербурге соответствовало кольцо дворцов и парков. 

Поэтому сейчас очень важно сохранить город в тех размерах хотя бы, в которых он существует на сегодняшний день. Застраивать пространство между Петербургом и Петергофом, между Петербургом и Царским Селом ни в коем случае нельзя. Это нарушение градостроительного принципа, заложенного Петром».

«Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгой, стройный вид...»

А. С. Пушкин

   

 

Проблема отношения к архитектурным комплексам старых городов гораздо старше любого из живущих ныне людей. На моей же памяти, в частности, никогда не умолкали споры о том, что можно и нельзя сносить и строить в исторической части Петербурга (уже очень давно я был их свидетелем и участником, помимо прочего, в качестве члена президиума одного из районных отделений Общества охраны памятников). Старым Петербургом обычно называют ту часть города, которая ограничена его бывшими границами к 1917 г. Это один из самых больших районов исторической городской застройки в мире. Проблеме отношения к этому городу принадлежит, по моему твёрдому убеждению, особая роль не только на российском, но и на мировом уровне. Это убеждение основано не на том факте, что я родился, вырос, был воспитан, учился, работал в этом городе. И даже не на том, что здесь родились, жили и погибли некоторые очень близкие мне люди, – всё это только заострило вопрос для меня лично. Дело в том, что Петербург относится к очень немногим имеющимся в мире огромным ансамблевым архитектурным центрам («ансамбль» - от фр. ensemble – целостность, связность, единство – по определению БСЭ, «гармоническое единство пространственной композиции зданий, инженерных сооружений, произведений монументальной живописи, скульптуры и садово-паркового искусства»). Более того, он является великим таким центром мирового значения. И ещё более того, я уверен, что он занимает особое место даже среди совсем уже немногих таких городов – попросту говоря, он уникален.

 

Предвижу обвинения со стороны оппонентов, знакомых с моими утверждениями о ненаучности, реакционности заклинаний об «особом пути» России, её «особой» демократии и т. п. Кто-то скажет, мол, вот вам эти западники – как об особой роли и миссии нашей страны, так это противоречит научному пониманию проблемы, а как о собственном городе, так он уникален! С чего вдруг – мало что ли замечательных городов, даже и со знаменитыми ансамблями?

Так вот, городов, поражающих красотой, немало. Города, количество великолепных зданий в которых превышает количество таковых в Петербурге, тоже существуют. Даже примеров великолепных архитектурных ансамблей в городах я и сам мог бы привести достаточно. Утверждение об уникальности Петербурга вовсе не означает непризнания художественного и градостроительного значения и красоты других архитектурных центров. Мало с чем могу я сравнить радость ходить среди зданий больших и малых городов, где воплотились в жизнь фантазия и профессионализм талантливых зодчих. Я влюбился в Амстердам с первых минут знакомства с ним. В Праге меня восхищает мудрость мастеров и горожан, сохранивших ансамбль на сочетании средневековых и поздних построек. Прекрасные эклектические ансамбли Будапешта покоряют своей гармонией, пробивающейся даже сквозь покрывающую их пока, к сожалению, копоть. Барселона с её великими творениями Гауди, с анфиладами небольших площадей эпохи модерна – ещё один из моих любимых городов. Вена с чередой дворцов и всплесками разного вида модерна, включая поздний и такой замечательный модерн Хундертвассера; Мюнхен с его парадным классицистическим центром и полными солидного достоинства зданиями периода романтизма – эти города вызывают иногда у меня зависть своей ухоженностью, которой так не хватает Петербургу. Малые города Германии и Чехии с их сказочной средневековой красотой; швейцарский Сант-Галлен, где старинные эркеры превращают город в сказочную выставку... Города Эльзаса, в которых скромный поначалу фахверк превратился в богатое городское убранство, соседствующее с взлетающей готикой соборов. Бельгия с её гравюрными Гентом, Брюгге, Антверпеном! Венеция! Да разве всё перечислишь?

Но вот городов, где самые заметные ансамбли не стихийно, а благодаря явно продуманной позиции великих мастеров соединяются в единый огромный комплекс, рождающий представление о городском организме как таковом, представление не субъективное, не связанное только с красотой зданий и районов, а опирающееся на особенности планирования, на сознательный замысел – таких городов или почти нет, или есть всего один – Санкт-Петербург. Это убеждение сложилось у меня очень давно, задолго до того, как я смог побывать во многих красивейших городах Европы. Тогда я знакомился с ними по книгам и всевозможным изображениям. Теперь, после многих посещений этих городов я ещё более утвердился в этом мнении.  

Из всех виденных мною городов, по-моему, только Париж может, как и Петербург, претендовать на такой единый образ исторического парадного центра. В этом нет ничего удивительного: хотя формально Париж много старше Петербурга,  хотя он (к счастью!) сохранил потрясающие старые площади и отдельные здания, его перепланировали и во многом построили в 19-м в. при активной роли в этом процессе префекта Ж. Османа. В Петербурге это происходило на два десятилетия раньше – под руководством К. И. Росси. В обоих городах провели огромную работу по прокладке проспектов, соединяющих в единое целое большие городские пространства, по раскрытию перспективных видов на панорамообразующие здания и т. д. Даже причины той работы были схожи и лежали не только в области эстетики и потребностей строительства, но и в области политики. Например, думали о возможностях быстрого передвижения войск внутри городов на случай возникновения беспорядков. Но гений таланта творцов и руководителей поднял результаты этой работы над всеми политическими интересами. В Петербурге он соединился с гениальностью первоначального замысла.

Для меня Париж – самый прекрасный город. После Петербурга. Я считаю, что, выигрывая, как и многие города, по отдельным (важным!) показателям, даже по количеству прямых и широких улиц, Париж проигрывает Петербургу в важнейшем – во впечатлении об органичном единстве ансамблей парадного центра. Во-первых, молодость Петербурга и уникальность его изначального замысла как торговой, военной и государственной столицы сразу обусловили грандиозный план города, плановые начала в его строительстве с самого раннего периода и важнейшие намерения на будущее (скажем, планы выхода города к морю задумывались лично Петром Первым, а осуществились совсем недавно); во-вторых, Сене далеко до Невы с её 1200-метровым водным пространством на месте разделения рукавов у стрелки Васильевского о-ва (стрелкой называли на Руси достаточно вытянутый полуостров). Этот грандиозный простор обусловил и возможности формирования облика огромного ансамбля нескольких набережных и панорамообразующих зданий; в-третьих, Петербург расположен по берегам десятков рек, и это позволило расширить перспективы и связать воедино небывалый до того зрительный объём в едином образе.

 

Анализ мнений специалистов по этому вопросу не входит сейчас в мою задачу. Всё же я приведу мнения двоих известных людей, не нуждающихся в дополнительных рекомендациях: академика Д. С. Лихачёва и директора Государственного Эрмитажа М. Б. Пиотровского. Д. С. Лихачёв отдал проблемам, непосредственно связанным с темой этой заметки, много места в своих трудах и выступлениях. В данном случае я приведу выдержки только из одного его доклада, сделанного на юбилейном вечере литературно-мемуарного цикла Санкт-Петербургского фонда культуры «Былое и думы» 26 октября 1993 г., (см. Лихачев Д. С.  Градостроительные заветы Петра Великого. В книге «Русская культура», М., 2000. С. 175-183). Из многих материалов с высказываниями М. Б. Пиотровского по данной теме в заметке приведены ссылки также лишь на одну публикацию, сделанную в Интернет-версии «Санкт-Петербургских ведомостей» (см. Михаил Пиотровский. В эстетике есть своя экономика. http://www.spbvedomosti.ru/article.htm?id=10251177@SV_Articles)

 

Итак, вот мнение Д. С. Лихачёва об уникальности Петербурга как градостроительного комплекса: «...В отличие от всех других столиц, Петербург расположен на нескольких десятках рек, тогда существовавших и после частично засыпанных. 

Если вы взглянете на то, как устроены реки в столицах Европы, то увидите, что по большей части вначале, в средние века, они были устроены без набережных. Дома уходили прямо в воду – так, как сейчас в Венеции, частично – в Лондоне, где только богатая парадная часть города имеет набережную, набережные проезды.   

В Петербурге, в отличие от всех этих городов, набережные проезды идут по всем рекам. Это – десятки верст набережных. Поэтому все пристани – военные, торговые и т. д. – могли свободно размещаться на огромном пространстве.

Есть еще одна особенность Петербурга – то, что он расположен на абсолютно плоской местности. Когда я первый раз юношей приехал в Москву, меня поразило, что нужно идти то вверх, то вниз. Я не привык чувствовать под ногами почву. Для меня в Петербурге мостовые и тротуары были как бы полом, незаметным в движении. Ни вверх, ни вниз ходить не приходилось...

На Неве нет речного режима воды, нет разливов весной, осенью, вода держится всегда на одном уровне, кроме двух месяцев,.. когда могут быть нагонные волны со стороны моря... В Петербурге все основные линии горизонтальные из-за плоскости земли и из-за плоскости и постоянства уровня воды. Первый горизонт абсолютно точный – это горизонт соединения набережных с водой. Второй горизонт – это верх набережных, которые все идут на одном уровне, не поднимаясь и не опускаясь, причем довольно низко. Третья горизонтальная линия – это горизонтальная линия крыш домов, слегка неровная.

Одним словом, Петербург подчинен горизонтальным линиям. Если в нем есть вертикали, то это – перпендикуляры, возведенные к горизонтальным линиям. Это – три шпиля: Адмиралтейский, Петропавловский и Инженерного замка. Они подчеркивают горизонтальность Петербурга. Этим же объясняется и прямизна петербургских улиц, потому что в гористой, неровной местности нельзя сделать таких прямых улиц, какие существуют в Петербурге. Прямизна всей планировки связана с этим же. Это единая система Петербурга, которой не имеет ни один город».

 

Действительно, рельеф местности не предоставлял условий к созданию живописных, эффектных панорам. Эту роль взяли на себя архитекторы. Плоский рельеф есть и в других городах: Амстердаме, Лондоне, Стокгольме... Но ни один из этих городов не создавался по заранее задуманному плану, и их градостроительные принципы были иными, выросшими из условий существования в древности и в средневековье.

Итак, город был замыслен и развивался как определённое организованное пространство, где, учитывая рельеф местности, огромную роль играли горизонтальные панорамы. При этом с самого начала учитывалось всё, что было связано с расположением Петербурга на воде – от военных и торговых до эстетических особенностей. А вода в городе – это не только Нева и множество малых рек. Это ещё и море, выход города к которому планировал Пётр, и им же планировавшиеся многочисленные каналы. К сожалению, грандиозный план прорезки каналами всего Васильевского о-ва не был осуществлён, но те искусственные водные пути, что были всё же созданы, значительно влияют на облик города.

 

Контроль за принципами застройки изначально был централизован, этим занималось специально созданное государственное учреждение – Канцелярия городовых дел, с 1723 г. называвшаяся Канцелярией от строений. Сколько ни приписывай создание этого важнейшего городского органа власти стремлению самодержца к регулированию всего и вся, глупо было бы отрицать очевидное: деятельность Канцелярии отразила ясную тенденцию в развитии новой столицы России как единого организма, воплотившего в себе перемены в стране, экономические потребности, политику, традиции сочетания европейской и старой русской культур, стремление к выражению всего передового в градостроительном искусстве того времени в символическом образе города. В разное время канцелярией руководили выдающиеся архитекторы Д. Трезини, А. В. Квасов, И. Е. Старов, Ю. М. Фельтен и др. В "живописной команде" Канцелярии служили лучшие художники, включая Л. Каравакка, А. Матвеева, А. Алексеева.

 

Понимание особенностей архитектурного лица города обусловило и отношение к высотному строительству. Знаменитый указ о запрете строить выше карниза Зимнего дворца был вызван вовсе не желанием возвеличить царей (тогда  величие царской власти как таковой и сомнениям-то не подвергалось). К тому времени просвещённые ценители гармонии уже оценили величие складывавшегося городского ансамбля и старались влиять на мнение властей ради его сохранения. Выборный орган власти Городская дума (создана в 1786 г.) всегда уделяла самое пристальное внимание этому вопросу. Многие деятели культуры, отнюдь не склонные к поддержке самодержавной власти, жёсткой централизации жизни и т. п., в этом вопросе были однозначно за запрет. При этом он не касался строительства храмов, а позже и некоторых общественных зданий. Но каждый раз при их планировании стремились к сохранению ансамблевого принципа петербургской застройки. Купола и колокольни дополняли гармоничную третью линию в горизонтальной панораме и всегда играли роль доминантных и панорамообразующих факторов. Проще говоря, каждый купол, каждый шпиль, каждый шатёр крыши играли роль «стяжек» в формировании вида огромных городских пространств. И это неизбежно для любого высокого архитектурного сооружения. Поэтому и относились к строительству таких зданий с предельной придирчивостью. Поэтому и представления о том, что можно отдельно рассматривать высокие здания, и отдельно – город с его панорамами, просто неверно.

 

В 18-м столетии пышный и просторный парадный центр города окружали богатые городские усадьбы с садами и кварталы ближайших окраин с часто разномастными и по стилю, и по качеству домами. Но уже к началу 19-го в. столица России приобретала свой знаменитый «строгий, стройный вид», воспетый Пушкиным. Именно в пушкинское время и ближайшие после него годы петербургский ансамбль расцвёл во всех своих красоте и величии. Я уже сказал о роли К. И. Росси как градостроителя. Он иногда безжалостно ломал здания, нарушавшие, по его представлениям, цельность ансамбля центра: закрывавшие важные перспективные виды, вносившие дисгармонию в облик площадей, панорам. Безусловно, при этом придворный архитектор ориентировался не только на собственный вкус, но и на указания заказчика, на политические и экономические потребности города и власти. В то время заказчиком при застройке центра часто являлись сама всласть или люди, напрямую учитывавшие её мнение. К счастью, архитектурная мода того времени и уровень представлений о качестве парадной архитектуры самой власти в лице, прежде всего, императора Николая Первого смогли позволить лучшим архитекторам осуществить очень многие из их замыслов. Это не значит, что развитие осмысленных и прочувствованных талантливыми градостроителями принципов развития города было тогда ровным и беспрепятственным. Такие гении, как Росси и Воронихин вынуждены были идти на тяжёлые и опасные конфликты, доказывая своё право на собственный, во многом новый взгляд на архитектуру и строительные технологии. К чести тогдашней власти, она, очень часто бывшая несправедливой во многом, сумела преодолеть собственные сословные и иные предрассудки и отозваться на требования подобных людей.  

 

Примеров сознательного отношения больших мастеров к сохранению петербургского ансамбля в 18-м – первой пол. 19-го вв. множество. Даже двух-трёх хрестоматийно известных таких примеров хватило бы для превращения центра любого города в выдающийся образец ансамбля.

Согласно сознательно разработанному плану города, башня Адмиралтейства связала три главных проспекта, став завершением их перспектив. Тем самым сразу было определено подчинение городского облика определённым законам гармонии. На стрелке Васильевского о-ва в результате грандиозных земляных работ был создан новый облик полуострова в самом важном для формирования вида парадного центра месте, где широкая водная гладь позволяла обозреть такое пространство, которого просто не было в истории равнинных городов мира. Если бы даже в Петербурге не было сделано больше ничего, что связано с понятием «ансамбль», город уже вошёл бы в число великих градостроительных центров. Но здесь эти примеры стоят в ряду множества других, вполне с ними сравнимых. Это и явно формирующие большие перспективы (т. е. перспективные виды в конце протяжённых улиц) работы Чевакинского и Растрелли, и учёт теми же мастерами влияния речных волн и отражений при создании дворцов и храмов, и умелый выбор расположения и рисунков фасадов Валлен-Деламотом и А. Брюлловым, и формирование городских комплексов Стасовым, и грандиозные воплощённые в жизнь планы Росси. Последний определил облик целых городских пространств, создав или кардинально переделав не только планы ряда главных площадей, но и связав их в единое архитектурно-художественное целое.  

 

Целые книги написаны о создании А. Н. Воронихиным Казанского собора. К сожалению, понимание сути этого проекта и его воплощения в жизнь остаются уделом специалистов и любителей архитектуры. Между тем, понять это стоило бы каждому, кто хоть сколько-нибудь задумывался о смысле таких понятий, как «вкус», «город», «гармония», «уважение к труду предшественников»... Задержусь на этом примере, считая его очень показательным для осмысления понятия «ансамбль».

До сих пор  постоянно приходится сталкиваться с суждениями о постройке в Петербурге некой копии собора Св. Петра в Риме по заданию царя. Между тем, каким бы ни было задание, творение Воронихина не только развило представления о работе по заданному образцу, но и стало гениальным примером формирования городского ансамбля.

Великий римский собор огромен. Колоннады, обрамляя обширное пространство перед ним, прямо не связаны с собором и участвуют в создании прекрасной площади. Здесь – величественный ансамбль площади с господствующим над ней собором.

Не так у Воронихина. Колоннады Казанского собора составляют с ним одно целое и сразу задают ощущение, что здесь построен не только храм, но – некая часть большого комплекса. Они кажутся не только огромными по сравнению с основным объёмом здания, но и вписывают весь комплекс собора в городское пространство. В то время здания, расположенные по все стороны от строившегося собора, были сравнительно невысоки и оформлены в достаточно строгих формах. Это позволило соединить их зрительно в едином образе с доминирующим на всём пространстве собором. Площадь перед собором сливалась с широким проспектом, здания которого становились частью и площади, и Невского проспекта. Ради претворения в жизнь этого замысла, превращавшего боковой фасад собора в более эффектный, чем тот, что по  требованиям церковных правил считался главным, Воронихину пришлось пойти на один из нескольких связанных с созданием собора конфликтов с церковным и даже государственным руководством. И он отстоял своё мнение!  Если бы замысел зодчего был выполнен до конца, и с противоположной от Невского стороны построили такую же колоннаду, соединив углы всего огромного комплекса, мы имели бы в Петербурге ни с чем не сравнимое городское пространство, объединявшее две площади, проспект, улицы по обратную от него сторону, канал, и зелень большого сада с одной из лучших решёток в мире работы самого Воронихина. К сожалению, замысел не был воплощён полностью. К сожалению, построенное позже здание комп. Зингер (Дом книги) сильно исказило зрительную связь Казанской пл. и Невского пр. К сожалению, здание, построенное по обратную от Невского сторону, сыграло такую же негативную роль. И всё же ещё и сегодня мы, глядя на Казанский собор, можем видеть не одно здание с колоннадой, а оформленную часть города, органически связанную с соседними его частями.  

Именно такое отношение к Петербургу было характерным для лучших его зодчих, и гениальная работа Воронихина – лишь один из лучших тому примеров. О подобных грандиозных комплексах, соединявших выдающиеся здания в органическом единстве с окружающими их площадями, улицами, наконец, водной гладью, можно было бы подробно и долго говорить на примерах и Зимнего дворца, и биржи Тома де Томона, и Конюшенной площади Стасова, и всего ансамбля Марсова поля, и практически всех работ Росси. А каскад больших площадей, явно соединённых общностью художественных образов: Дворцовой, Исаакиевской, Сенатской, которые, в конечном итоге, органично объединяют своё и без того уже огромное пространство с простором Невы и набережных, делает парадный центр Петербурга просто уникальным среди славящихся красотой архитектуры городов.

 

Но и в камерных уголках города, на уровне облика отдельных улиц и кварталов можно проследить следование тому же ансамблевому принципу. Ему способствовали и тактично сочетавшиеся с более старыми постройками поздние здания, и стремление в эффектному оформлению изгибов многочисленных рек и каналов, и приблизительно равная высота зданий, и талантливо выбранные места для установки городских монументов. Огромную роль в этом смысле играли и играют малые перспективы, т. е. виды на определённые постройки, расположенные на улицах, отходящих от главных. Расположение этих зданий или их элементов выбиралось сознательно с целью создания образа, соединяющего облик больших и малых улиц в гармоническом единстве (например, вид с Невского пр. на здание манежа Росси или виды на углы зданий с башенками со стороны главных улиц).

 Часто облик ансамбля приобретали целые улицы и площади, где заказчики и архитекторы тактично относились к работе своих предшественников, учитывая особенности построенных ими зданий. В одной заметке невозможно перечислить даже самые яркие подобные примеры, но любой, кто захочет узнать об этом больше, найдёт их очень много в литературе о городе и его зодчих.

Таких камерных ансамблей в разных архитектурных стилях немало и в других знаменитых городах. По их количеству, а иногда и по качеству (если сравнивать комплексы периода  эклектики и модерна) Париж, Прага, Рим, Будапешт, Барселона, Лондон и, вероятно, некоторые другие города обогнали Петербург. Но, повторю, в многоборье – в сочетании таких ансамблей с грандиозным ансамблевым обликом парадного центра в целом – Петербург уникален.

 

Любое нарушение принципа единства образа в ансамблевом городе бросается в глаза каждому, кто вообще обращает внимание на облик города. Убрать одно здание часто означает исказить образ площади, улицы. Уничтоженное здание, а иногда даже только его деталь в перспективе улицы, очень часто полностью разрушает этот образ. Построенное не на месте здание разрушает его почти всегда. К сожалению, большинство людей не замечают или не считают чем-то очень важным такие нарушения, пока они не касаются наиболее значительных в их понимании мест. А наиболее значительным большинство в данном случае считает наиболее знаменитое, часто упоминаемое, показываемое и т. д. Трудно доказывать важность сохранения ансамбля тем, кто его не видит. Тем не менее, какие-то явные примеры обычно понятны и таким людям. Представим, что в Петербурге разрушили башню Адмиралтейства. Что станет с Невским проспектом? А если на месте разрушенной башни возвести такой же высоты стеклянно-бетонный параллелепипед, украшенный надстройкой, которые так любимы сегодня создателями растущих, как грибы новых зданий? Невский со времён изменений середины-конца 19-го в. вовсе не является улицей, сплошь застроенной великолепными постройками. Их – почти всех строгих и прекрасных – осталось сравнительно немного. И особая художественно-градостроительная роль проспекта определяется сочетанием лучших построек с прямизной, шириной улицы и её устремлением к высящейся в перспективе башне со шпилем.

Постройте в центре Дворцовой площади вместо всем известной колонны здание – что станет с площадью?

 

Так и слышу: «Чушь! Абсурд! Этого никто не делал и делать не собирается!» Так вот, это делали. С противоположной стороны здания морской торговой биржи на стрелке Васильевского о-ва находилась одна из лучших площадей мира. Задний фасад биржи (он украшен не хуже главного), главный фасад здания Двенадцати коллегий (университет), обрамляющие пространство скромные, но талантливые дома, создатели которых прекрасно понимали доминирующую роль величественного фасада биржи, делали обширное пространство между ними прекрасной площадью. Сохранись здесь канал с ажурными мостиками перед зданием Двенадцати коллегий, возвышайся в центре триумфальная колонна, спроектированная выдающимися мастерами времени Петра Первого Нартовым и Карло Растрелли (готовая уменьшенная копия – в Эрмитаже), мало с чем в мире была бы сравнима эта площадь. Увы, канал не сохранился, колонну не поставили. Но площадь всё же была, пока её не убили, построив в нач. 20-го в. прямо в центре большое здание клиники. Возникшее здесь позже чужеродное для этого места здание Библиотеки АН и сегодняшняя автостоянка довершили уничтожение последних намёков на имевшийся здесь выдающийся ансамбль (сразу хотел бы добавить, что мне не хочется тратить время и место для убеждений в том, что я не враг ни специалистам знаменитой клиники им. Д. О. Отта, ни глубоко мною уважаемым работникам не менее знаменитой библиотеки).

Это один из самых явных, но вовсе не единственный пример уничтожения различных петербургских ансамблей. Когда чужеродные по стилю здания строились на Неве и других реках города, они искажали целые огромные панорамы. Примеров и здесь, к сожалению, много. Достаточно упомянуть гостиницу «Ленинград» (ныне «Санкт-Петербург») и то здание, которое жители города сразу окрестили Большим домом (в нём размещались и размещаются различные городские управления и отделы ОГПУ-НКВД-КГБ-ФСБ, МВД).

 

Увы, ещё задолго до нашего времени уникальный масштабом воплощения ансамблевый организм города подвергался критике, атакам и просто мощным практическим искажениям. По меньшей мере, в течение двух периодов своей истории до начала нашего века он понёс большие потери.   

Начиная с сер. 19-но в., на арену российской экономической и общественной жизни всё более уверенно выходил новый слой собственников, а значит, и заказчиков строительства зданий – купечество, предприниматели. Одновременно с этим менялась и мировая мода в архитектуре – началась эпоха эклектики. Смешение стилей, многовариантность декора таили в себе опасность умножения безвкусицы в угоду представлениям о красоте и богатстве недостаточно культурных людей с большими деньгами. Часто так и происходило. Стремясь иметь жилые дома и конторы в престижном центре и при этом желая, чтобы их здания выглядели покрупнее, повыше, побогаче других, новые заказчики способствовали искажению многих ансамблей. Изменился строгий и одновременно блестящий облик Невского, на нём выросли многочисленные конторы, торговые дома, банки с зачастую излишним и дробным декором. Часто они были слишком высокими, что лишило доминантного значения расположенные рядом дворцы, созданные великими зодчими. В погоне за торговыми площадями закрывались кирпичом и стеклянными витринами многочисленные аркады, по которым можно было пройти и по всему проспекту, и по некоторым другим улицам. Вновь построенные пышные дома исказили ансамбли площадей и улиц.

И всё же эпоха эклектики не осталась в истории города только как период разрушения его гармонии. Вкусы многих заказчиков были всё же достаточно развитыми, чтобы оценить художественное качество работы талантливых архитекторов. Последние не раз проявили качества, свойственные развитым личностям, добивавшись привнесения индивидуальных черт в свои работы. К конце концов, хорошая и даже просто качественная эклектика опиралась на художественно-эстетические достижения прошлого. В этом стиле появились свои большие мастера и даже гении. В лучших своих работах они сумели добиться тактичного переплетения черт старой и новой архитектуры. Постройки, например, А. И. Штакеншнейдера, вошли в золотой фонд петербургской архитектуры.  

 

Пришедший постепенно на смену эклектике, часто сочетающийся с ней  модерн стал явлением огромного значения в мировом и петербургском искусстве и архитектуре. Были созданы заметные и, несомненно, интересные эклектические и модерновые архитектурные ансамбли: Знаменской пл., Пушкинской ул., Соляного городка, ряда площадей и улиц Петербургской (Петроградской) стороны и Васильевского о-ва и др.

Некоторые здания того периода, нарушив гармоничную целостность отдельных выдающихся ансамблей, всё же сами по себе стали примерами сочетания передовых строительных технологий с ярким художественным талантом. Так, дом комп. Зингер (Дом книги), построенный П. Ю. Сюзором, несомненно очень повредил облику великого ансамбля Казанской пл. и Невского пр. Было бы замечательно, если он расположился в другом месте города. Но само это здание всё же стало несомненным образцом как таланта мастеров, так и использования передовых технологий в строительстве. Совершенно то же можно сказать и о другом знаменитом здании, расположенном неподалёку: доме Елисеевых, созданном выдающимся зодчим Г. В. Барановским, и о многих других постройках того времени. Лучшие здания эклектики и модерна с самого начала, при всегда существовавшем критическом отношении, очень многими петербуржцами воспринимались и воспринимаются сейчас как любимые городские шедевры. Должен сказать, что и для меня, самого убеждённого сторонника сохранения ансамбля города, работы архитекторов-модернистов – среди самых любимых домов Петербурга.

 

Наконец, негативные влияния городского строительства второй пол. 19-го – нач. 20-го вв. были очень значительно сдержаны властью – как государственной, так и городской. Запрет на высотное строительство оставался в силе, крупные проекты дебатировались в Городской думе, судьба самых значительных построек и ансамблей города часто решалась на самых верхах власти в пользу их сбережения.

Коротко говоря, несмотря на очень значительный урон, нанесённый архитектурно-художественной среде Петербурга в то время, главные особенности уникального городского ансамбля были всё же сохранены. При этом Петербург получил и немало новых выдающихся произведений архитектуры, включая даже шедевры.

 

Следующий удар по ансамблю города был нанесён в советское время. Невозможно в рамках заметки перечислить всё то, что этому способствовало. Прежде всего, личные мнения архитекторов становились всё менее значимыми, ибо подчинялись государственной идеологии. Даже талантливые люди просто вынуждены были корректировать свои вкусы в соответствии с представлениями власти о величии и пользе архитектуры. Архитектурное искусство неизбежно зависит от политики – слишком связано строительство крупного здания, сооружения с экономическим укладом государства. Там, где присутствует экономическая свобода, имеется и несравнимо бóльшая свобода мнений. Последняя отражена в архитектуре. Говорить о свободе в экономике или искусстве в СССР не приходилось. Конечно, убеждения кого-то из талантливых людей совпадали с направленностью политики. Таким образом могли появляться отдельные произведения, пронизанные искренним стремлением архитекторов соединить свои эстетические представления с убеждением о величии социализма. Больше того, отдельные постройки в ранние советские годы даже соответствовали представлениям, развивавшимся в мировой архитектуре. Такие здания, бывало, признавались и на международных конкурсах (напр., здание ДК им. М. Горького архитекторов А.И. Гегелло, Д.Л. Кричевского и др. – на Всемирной выставке в Париже в 1937 г.) Но соответствие мировой моде – ещё не критерий качества произведения архитектуры, создающегося для размещения в великом архитектурном центре.